Условия контракта

— Пункт первый, — объявил Сэм, стуча ручкой по кухонному столу бабушкиного дома с той театральной серьёзностью, которую я никак не ожидала от человека, помешанного на чертежах и точных измерениях. — Никаких публичных признаний в любви, если только не находимся в присутствии как минимум одного родственника, способного донести информацию дальше по цепочке со скоростью света. В противном случае это выглядит подозрительно неубедительно.

— Это не пункт контракта, это стратегия, — заметила я, разливая нам обоим чай, потому что вино казалось преждевременным для документа такой важности, а кофе в девять вечера грозил не дать мне уснуть до рассвета, размышляя о том, во что я только что ввязалась.

— Хорошая стратегия заслуживает статуса пункта, — возразил Сэм с абсолютной серьёзностью, но в уголках его глаз уже плясали смешинки, которых я не замечала за ним прежде — во всяком случае, не направленных на меня.

Мы сидели за тем же самым столом, где я в детстве делала домашние задания под бабушкиным строгим присмотром, а теперь составляли документ, который, вероятно, стал бы самым странным приложением к семейной истории, если бы кто-нибудь когда-нибудь нашёл эти записи. Лист бумаги между нами постепенно заполнялся пунктами, часть которых была абсолютно серьёзной, а часть — результатом того особого веселья, которое накатывает на людей, когда абсурдность ситуации становится настолько очевидной, что единственный разумный выход — начать над ней смеяться.

— Пункт второй, — продолжила я, забирая у него ручку с решимостью человека, который тоже умеет вносить свой вклад в абсурд. — Никакой обуви в доме. Это не связано с браком напрямую, но я всегда об этом мечтала, и раз уж мы всё равно составляем список правил совместной жизни, грех не воспользоваться моментом.

— Категорически против, — заявил Сэм. — Я привык ходить в носках по холодному полу и страдать молча, это часть моей личности.

— Тогда покупай тапочки, как цивилизованный человек.

— Пункт второй с поправкой, — согласился он с преувеличенной покорностью. — Никакой уличной обуви в доме. Тапочки допускаются как компромиссное решение между анархией и деспотизмом.

Я записала это с той же серьёзностью, с которой обычно составляла винные карты для ресторана, что, если задуматься, было довольно нелепым уровнем сосредоточенности для документа, начинавшегося с шутки про обувь.

— Пункт третий, — сказал Сэм, откидываясь на спинку стула и глядя на меня с выражением, которое я не сразу расшифровала — что-то среднее между любопытством и осторожностью. — Финансы раздельные. Полностью. Ни один из нас не претендует ни на что, принадлежащее другому, ни во время брака, ни после развода. Виноградник твой и только твой, независимо от того, что случится дальше. Я хочу, чтобы это было прописано максимально ясно, потому что не хочу, чтобы кто-то — включая твоего кузена, включая твоих родственников, включая тебя саму в какой-то момент, если что-то пойдёт не так, — мог заподозрить меня в корыстных мотивах.

— Ты уже второй раз это подчёркиваешь, — заметила я мягко. — Про деньги.

— Потому что это важно, — сказал он просто, без всякой защитной иронии, которой обычно прикрывался. — Я вырос в семье, где деньги были постоянным источником напряжения — не потому что их не хватало, а потому что вечно возникал вопрос, кто кому что должен, кто больше вложил, кто заслуживает больше благодарности. Я не хочу, чтобы это отношение просочилось в то, что мы делаем. Если я тебе помогаю, я хочу, чтобы это было потому, что я так решил, а не потому что где-то в глубине души жду компенсации.

Я записала пункт третий молча, обдумывая услышанное. Мне казалось, что каждый раз, когда Сэм произносил что-то подобное — искреннее, без иронии, без попытки казаться остроумным, — я узнавала о нём чуть больше, чем планировала узнать, вступая в чисто деловое соглашение.

— Пункт четвёртый, — сказала я, стараясь вернуть разговору лёгкость. — Мы придумываем правдоподобную историю знакомства. «Мы дружили пятнадцать лет и внезапно поняли, что чувства были все эти годы» звучит слишком как сюжет плохого романа.

— А что не звучит как сюжет плохого романа? — спросил Сэм резонно. — У нас буквально ситуация из плохого романа, Клэр. Фиктивный брак ради спасения фамильного виноградника. Если бы это была книга, я бы, наверное, счёл её слишком клишированной, чтобы читать дальше.

— Именно поэтому нам нужна история получше, — настаивала я. — Что-то менее очевидное.

Мы провели следующие двадцать минут, изобретая всё более абсурдные версии нашего «настоящего» романа — встреча на винной дегустации, которую Сэм тут же забраковал, потому что «не отличит мерло от каберне, даже если от этого будет зависеть моя жизнь»; случайное столкновение в аэропорту, отвергнутое мной, потому что «ни один из нас никуда не летал последние два года, а моя тётя Патриция обязательно это проверит»; спасение котёнка с дерева, признанное слишком театральным даже для нашей и без того театральной ситуации.

В итоге мы остановились на самой скучной и от этого наиболее убедительной версии: мы дружили детьми, потеряли связь, когда я уехала в город, случайно возобновили общение через Мэгги в этом году, и «что-то щёлкнуло» — расплывчатая формулировка, которую никто не сможет опровергнуть конкретными фактами, потому что она, по сути, была недалека от происходящего на самом деле, только с обратным знаком относительно реальных чувств, если таковые вообще присутствовали, в чём я предпочитала себя пока не убеждать.

— Пункт пятый, — сказал Сэм ближе к полуночи, когда чай давно остыл, а список правил разросся до внушительных размеров, включавших пункты о совместных фотографиях в социальных сетях, о распределении обязанностей на винограднике и, по какой-то необъяснимой причине, о том, кто выносит мусор в дни, когда идёт дождь. — Если один из нас захочет остановить всё это — по любой причине, в любой момент, — он говорит об этом прямо, без игр и намёков. Мы взрослые люди, ввязывающиеся в достаточно странную ситуацию. Меньшее, что мы можем друг другу дать, — это честность насчёт того, когда что-то перестаёт работать.

Я посмотрела на него через стол, освещённый единственной лампой над кухонным столом, отбрасывающей тёплый жёлтый свет на страницу, исписанную нашим общим почерком — его аккуратными печатными буквами и моим торопливым курсивом, вперемешку, как будто документ сам по себе уже был чем-то общим, что мы создавали вдвоём, а не я одна, отчаянно пытающаяся спасти наследство.

— Честность, — повторила я. — Хорошо. Договорились.

— Договорились, — эхом отозвался он, и мы оба на секунду замолчали, глядя друг на друга через стол в тишине позднего вечера, будто только что произнесли что-то значительно более весомое, чем формальный пункт делового соглашения.

Сэм прочистил горло первым, нарушая момент прежде, чем он успел стать неловким.

— Ну что, Хартвелл, — сказал он, вставая и собирая наши чашки со стола с деловитостью человека, привыкшего наводить порядок за собой. — Кажется, у нас есть контракт.

— Кажется, да, — согласилась я, глядя на исписанный лист бумаги — нелепый, наполовину серьёзный, наполовину абсурдный документ, который через две недели должен был превратиться в самое настоящее свидетельство о браке.

Он остановился в дверях, обернулся ко мне с тем выражением лица, которое я уже начинала запоминать наизусть — сосредоточенным, чуть ироничным, но под этим всем — по-настоящему тёплым.

— Спасибо, что выбрала меня, — сказал он тихо. — Из всех возможных вариантов.

— У меня не было других вариантов, — напомнила я, но без всякой резкости в голосе.

— Значит, тем более спасибо, — ответил он с полуулыбкой, и ушёл в темноту, оставив меня одну на кухне с чашками в раковине и абсолютно новым, непривычным ощущением в груди, для которого у меня пока не было названия и которое я, если честно, не была готова называть вслух ещё очень долгое время.