Суд Девяти Домов

Зал заседаний Совета Девяти Домов не видел такого стечения народа со дня самой коронации нынешнего порядка правления: помимо девяти лордов и их секретарей, на галерее для публики теснились архивариусы, младшие клерки и даже несколько купцов, привлечённых слухом о том, что на сегодняшнем заседании должно решиться нечто куда более значительное, чем обычный спор о пошлинах.

Изадин стояла у входа в зал, в простом, но безупречно скроенном платье синего цвета — цвета Дома Вейн, которого она не носила девять лет и которое Мира, узнав о её намерении, настояла сшить заново, сказав лишь: «Твой отец вошёл бы в этот зал в своих цветах. Ты тоже войдёшь в своих».

Рейн ждал её у самых дверей, и, когда их взгляды встретились, он не сказал ничего — просто протянул руку, и она приняла её, и вместе, не как лорд и его секретарь, а как два равных союзника, они вошли в зал, где на возвышении, среди прочих членов Совета, восседала Канцлер Илсевет Драум, безмятежная, как всегда, ещё не подозревающая, что безмятежность эта — последняя в её жизни.

— Прежде чем начнётся обсуждение вопроса южных пошлин, — произнёс Рейн, поднимаясь, когда председательствующий предоставил ему слово, — я прошу Совет выслушать иное дело, куда более неотложное: дело о государственной измене, совершённой не против короны, а самой короной — точнее, тем, кто девять лет прикрывался её именем.

По залу пробежал ропот, и Драум, впервые за всё время, что Изадин наблюдала за ней издалека, позволила себе краткую тень беспокойства промелькнуть на безмятежном лице — тень, которую большинство присутствующих не заметило бы, но которую Изадин, изучавшая эту женщину заочно девять лет, поймала мгновенно.

— Позвольте представить, — продолжил Рейн, — госпожу Изадин Вейн, дочь лорда Кассиана Вейна, казнённого девять лет назад по обвинению, которое, как мы намерены доказать сегодня перед этим Советом, было сфабриковано от первого до последнего слова.

Изадин вышла вперёд, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, недоверчивых, у некоторых откровенно враждебных, — и, положив на стол перед председательствующим первый документ, заговорила голосом, который девять лет тренировала для этого единственного момента: ровным, ясным, без единой дрожи, несущим в себе не мольбу о жалости, а требование справедливости.

— Вот протокол заседания Малого Совета, датированный за два дня до ареста моего отца, — сказала она, — с подписями троих членов Совета, никогда не значившимися в официальных документах по его делу. Вот письмо посланника королевства Вирейн, благодарящего Канцлера Драум за устранение «упрямого голоса», препятствовавшего торговому соглашению, которое отец мой годами отказывался подписывать, считая разорительным для купцов Селенхарта. Вот реестр конфискации имущества Дома Вейн, дата в котором не совпадает с датой официального указа об аресте — потому что решение о конфискации было принято прежде, чем моему отцу вообще предъявили обвинение.

Она клала документ за документом на стол, и с каждым новым листом ропот в зале нарастал, а лица членов Совета, ещё минуту назад смотревших на неё со снисходительным недоверием, менялись — кто-то бледнел, кто-то подавался вперёд, вчитываясь в подписи, кто-то бросал взгляды на Драум, которая всё ещё сидела неподвижно, но безмятежность на её лице сменилась уже совершенно иным выражением: холодным, расчётливым спокойствием человека, лихорадочно ищущего путь к отступлению.

— Это подделка, — произнесла наконец Драум, и голос её, обычно бархатный и уверенный, прозвучал чуть резче, чем ей, вероятно, хотелось бы. — Девять лет спустя всплывают документы неизвестного происхождения, представленные женщиной, которая девять недель служила в этом здании под чужим именем? Совет, я прошу вас усомниться в достоверности этой… постановки.

— Тогда позвольте достоверности говорить за себя, — сказала Изадин, и по её сигналу в зал вошла Мира Кесс, бледная, но твёрдо держащаяся, и рассказала перед всем Советом то, что видела собственными глазами за неделю до ареста лорда Кассиана: человека из Канцелярии Драум, расспрашивавшего слуг о распорядке дня хозяина дома, о том, когда его проще всего застать одного, без свидетелей.

Зал взорвался голосами, и председательствующий несколько раз стучал молотком, требуя тишины, прежде чем смог восстановить порядок; а Драум, видя, как один за другим лорды, ещё минуту назад сидевшие рядом с ней в молчаливой солидарности, начинают отводить от неё взгляды, поднялась со своего места с последней, отчаянной попыткой сохранить достоинство.

— Даже если всё сказанное правда, — произнесла она, обводя зал взглядом, — соглашение с Вирейном принесло Селенхарту процветание, которого он не знал десятилетиями. Один упрямый голос стоял между городом и благополучием тысяч. Разве не оправдывает цель средства, когда речь о судьбе целого города?

— Нет, — сказал председательствующий, старейший из лордов Совета, поднимаясь с неожиданной для его возраста твёрдостью, — потому что Совет Девяти Домов существует не для того, чтобы один голос решал судьбу города ценою жизни другого голоса, поданного честно. Илсевет Драум, властью, данной мне этим Советом, я объявляю ваши полномочия Канцлера отменёнными с этого часа, ваше место в Совете — упразднённым, а ваше дело — переданным для полного расследования, включая все ваши соглашения с иностранными посланниками за последние девять лет.

Стража, вызванная по знаку председательствующего, окружила Драум, которая, впервые за все годы своего правления, не нашла слов для ответа — только смотрела на Изадин долгим, полным холодной ненависти взглядом, в котором, впрочем, уже не было прежней власти, способной эту ненависть во что-либо превратить.