Союз против Канцлера

Следующие четыре дня Изадин и Рейн провели так, как не проводили вместе ни одного дня прежде: не как господин и секретарь, а как два равных союзника, объединённых общей целью, — собирая, сопоставляя и укрепляя доказательства, которые девять лет назад разрушили одну семью и теперь должны были разрушить положение той, что стояла за этим разрушением.

Рейн, используя своё положение в Совете, добился личной аудиенции у архивариуса Малого Совета и, ссылаясь на собственное расследование по делу южных пошлин, получил доступ к оригиналам протоколов заседаний девятилетней давности — доступ, которого не было даже у Изадин при всей её изобретательности, потому что печать лорда открывала двери, закрытые для самого искусного шантажа.

Изадин, в свою очередь, воспользовалась остатками собственной сети должников и союзников, чтобы установить, где именно люди Драум держат Миру, — и обнаружила, что похитители, самонадеянные в убеждении, что угроза сама по себе удержит Изадин от действий, обращались с пленницей достаточно небрежно, чтобы её можно было выкрасть из-под стражи силами двух наёмных стражников, оплаченных последними сбережениями Рейна, без лишнего шума и без прямого столкновения с людьми Канцлера.

Мира вернулась в свою разгромленную мастерскую бледная, потрясённая, но невредимая, и, обняв Изадин так крепко, будто боялась снова её потерять, прошептала слова, которые Изадин пронесёт с собой до конца этой истории: «Ты нашла себе союзника из дома своих врагов, дитя. Твой отец гордился бы тем, что ты выбрала не месть слепую, а месть справедливую».

К концу четвёртого дня доказательства, собранные вместе Изадин и Рейном, представляли собой историю настолько полную и последовательную, что даже самый снисходительный член Совета не смог бы отмахнуться от неё как от клеветы отчаявшейся просительницы: оригинальный протокол заседания с тремя подписями, датированный за два дня до ареста; письмо посланника Вирейна, благодарящего Канцлера за устранение «упрямого голоса»; реестр конфискации с несовпадающей датой; и, наконец, показания Миры Кесс — единственной прямой свидетельницы, помнившей, как за неделю до ареста в дом Вейн приходил человек Канцлера, интересовавшийся распорядком дня лорда Кассиана.

— Этого хватит, чтобы убедить Совет, — сказал Рейн, раскладывая последний документ на столе перед собой поздним вечером накануне назначенного заседания. — Но не хватит, чтобы защитить вас, когда вы встанете перед ними и назовёте своё настоящее имя. Драум не сдастся без боя, а её союзники в Совете найдутся, даже если большинство останется на нашей стороне.

— Я готова к этому риску, — сказала Изадин. — Я была готова к нему девять лет.

— Тогда, — сказал он, глядя на неё с решимостью, в которой не осталось и следа того растерянного, благодарного наследника чужого кресла, каким он был ещё месяц назад, — вы встретите его не одна. Что бы ни случилось завтра в зале Совета, я стою рядом с вами, Изадин Вейн, — не как лорд Рейн, обязанный своим положением Канцлеру, а как человек, который наконец понял, чьё место он на самом деле занимает, и намерен вернуть его по праву, а не по милости лжи.