Приглашение

Приглашение пришло не с посыльным, а лично, в конце очередного долгого дня, когда Изадин уже собирала бумаги, чтобы покинуть Канцелярию.

— Мне нужен острый ум на приёме у лорда Кассель в пятницу, — сказал Рейн, не глядя на неё прямо, что само по себе было необычно для человека, привыкшего смотреть собеседникам в глаза без стеснения. — Формально это приём в честь заключения торгового соглашения с южными провинциями. Неформально — лорд Кассель хочет прощупать, кто в Совете готов поддержать его притязания на место в Малом Совете, освобождающееся после отставки лорда Осгера. Мне нужен человек, способный слушать разговоры и запоминать, кто с кем перешёптывается за спинами гостей, пока я буду занят самим Касселем.

— Это работа для секретаря, — заметила она осторожно, — или для гостя?

— Это работа для человека, которому я доверяю больше, чем большинству гостей, которые там будут, — ответил он, и, наконец, посмотрел на неё прямо, и в этом взгляде было нечто, что Изадин, при всём её многолетнем умении читать людей, не сразу сумела классифицировать: не расчёт хозяина, использующего полезного слугу, а нечто более личное, более неосторожное с его стороны.

Она согласилась — не потому, что хотела, а потому, что прием у Касселя означал доступ в круг, куда секретарь провинциального происхождения не мог бы попасть никаким иным способом, и было бы расточительством отказаться от такой возможности из соображений, слишком похожих на страх.

В пятницу вечером, в платье цвета тёмного вина, одолженном у Миры и перешитом её же руками так, чтобы скрыть происхождение простой ткани под искусным кроем, Изадин стояла в зале дома Кассель, слушая, как оркестр из четырёх музыкантов наигрывает что-то нарочито жизнерадостное, и наблюдала за Рейном, который двигался среди гостей с лёгкостью человека, давно привыкшего к подобным вечерам — но, как она успела заметить за месяцы службы, привыкшего вопреки себе, а не благодаря природной склонности.

— Вы не танцуете, — сказал он, подойдя к ней у окна, где она наблюдала за залом, а не участвовала в нём.

— Секретари редко танцуют на приёмах своих господ, — ответила она. — Это было бы неуместно.

— Тогда позвольте мне быть неуместным первым, — сказал он и протянул руку, и в этом жесте было столько неожиданной, почти мальчишеской нерешительности, что Изадин, которая девять лет тренировала себя не поддаваться ни на одно проявление доброты со стороны людей, чьи фамилии стояли рядом с её врагами, вопреки собственной воле, вложила пальцы в его ладонь.

Танец длился недолго — три минуты, может, четыре, — но за эти минуты она успела заметить то, чего не позволяла себе замечать прежде: как он держит её не крепче, чем требуют приличия, но и не отстранённей; как он ни разу не отвёл взгляд, хотя приличия требовали смотреть куда-то мимо партнёрши по большей части танца; как в его глазах, когда музыка стихла, было не удивление собственной смелостью, а нечто вроде облегчения, будто он весь вечер ждал повода сделать именно это.

— Благодарю за танец, лорд Рейн, — сказала она, отступая на шаг раньше, чем позволила бы себе, если бы полностью доверяла собственной выдержке.

— Антон, — сказал он тихо. — На приёмах, где я неуместен, можно, пожалуй, обойтись без титула.

Она не ответила ему тем же именем — не в этот вечер, — но, возвращаясь домой по тёмным улицам Селенхарта, поймала себя на том, что впервые за девять лет мысль о человеке, которого она должна была рассматривать лишь как ступень к своей цели, задержалась в её голове дольше, чем позволяла холодная логика мести.