Старый союзник

Мира Кесс держала теперь маленькую белошвейную мастерскую в Ткацком квартале, в двух улицах от того самого дома, где когда-то служила экономкой при семье Вейн, и вывеска над дверью гласила просто: «Кесс. Починка и пошив».

Изадин не подходила к этой двери три недели после приезда в город — не потому, что боялась быть узнанной, а потому, что боялась обратного: что Мира её не узнает, что девять лет стёрли из лица бывшей воспитанницы последнее, за что можно было бы зацепиться взглядом старой служанки.

Она вошла в мастерскую под вечер, когда последняя клиентка покидала лавку с завёрнутым свёртком под мышкой, и остановилась у порога, глядя, как невысокая седеющая женщина у окна аккуратно сворачивает отрез сукна.

— Мы закрываемся, — сказала Мира, не оборачиваясь. — Если вам нужна срочная починка, приходите завтра к открытию.

— Мне не нужна починка, — сказала Изадин, и голос предал её раньше, чем она успела его удержать: дрогнул на последнем слоге, ровно так же, как дрожал голос двенадцатилетней девочки, зовущей няню среди ночи после дурного сна.

Мира замерла. Обернулась медленно, будто боялась спугнуть то, что уже начала подозревать по одному лишь звуку. Сукно выскользнуло у неё из рук на пол.

— Госпожа Изадин, — прошептала она, и в этих двух словах было столько лет, столько ночей, проведённых в молитве за девочку, которую вывели из ворот города под конвоем, что Изадин, не выдержав, наконец позволила себе сделать то, чего не делала девять лет: она заплакала, стоя посреди чужой белошвейной мастерской, в объятиях единственного человека в Селенхарте, для которого была не тенью, не легендой о казнённом предателе, а просто девочкой, которую когда-то укладывали спать под одним и тем же одеялом с вышитыми цаплями.

Они проговорили до глубокой ночи, при одной свече, задёрнув ставни. Мира рассказала то немногое, что знала о доме — как новый хозяин, лорд Рейн, оставил в целости семейную библиотеку, хотя мог бы продать книги; как он ни разу, по слухам среди прислуги, не заказал переделать фамильный склеп под собственный герб, хотя формально имел на это право; как он в первый год, ещё совсем молодым и растерянным хозяином, приказал выплатить пенсион всем старым слугам Дома Вейн, которых новый указ формально освобождал от такой обязанности.

— Он не злодей, — сказала Мира тихо, наблюдая, как эта мысль отражается на лице Изадин чем-то похожим на растерянность. — Он просто человек, которому досталось чужое кресло, и он ни разу не спросил, откуда оно взялось.

— Тогда, — сказала Изадин, глядя на пламя свечи так, будто там, в его сердцевине, можно было разглядеть очертания дальнейшего плана, — пора, чтобы кто-нибудь ему рассказал.

Она достала из-за пазухи список трёх подписей и положила его на стол между ними — не для того, чтобы Мира прочла его, старая служанка не умела разбирать канцелярский почерк, а для того, чтобы произнести вслух, впервые за девять лет, имя, которое до сих пор проговаривала только в темноте, только себе.

— Илсевет Драум, — сказала она. — Отца погубила не измена. Отца погубила женщина, которой понадобилось его место в Совете за два дня до того, как для этого придумали причину. И я намерена доказать это перед всеми Девятью Домами — прежде чем она сделает со мной то же, что сделала с ним.

Мира долго молчала, глядя на список, а потом накрыла руку Изадин своей — тёплой, шершавой от иглы рукой, знакомой лучше, чем собственная.

— Тогда тебе понадобится больше, чем место секретаря, дитя, — сказала она. — Тебе понадобится кто-то в самом Совете, кому Драум доверяет. И, боюсь, — она кивнула в сторону окна, за которым, в двух улицах отсюда, стоял дом с зелёно-золотым гербом, — я уже знаю, о ком ты подумала.