Первое столкновение

К концу второго месяца службы секретарь Кресс перестала быть просто именем в журнале Канцелярии и стала тем, к чему обращались, когда документ нужно было найти быстро, а объяснять — долго. Рейн заметил это не сразу, а постепенно, тем особым образом, каким замечают перемену погоды: не по одному дню, а по тому, что однажды понимаешь — плащ стал не нужен.

— Мне нужны прошения по делу мельниц в Осенней долине, все за последние три года, — сказал он, не поднимая головы от письма, когда она вошла с очередной стопкой бумаг для подписи.

— На вашем столе, лорд Рейн, — ответила она. — Под прошением о ремонте моста через Вьюн. Я отложила их вчера, когда прочла ваши заметки о споре с южными землевладельцами.

Он поднял взгляд. Под прошением о мосте действительно лежала именно та папка, которую он собирался просить принести из архива, — и это означало, что она не просто исполняла приказы, а предугадывала их, читая его собственные пометки на полях с вниманием, которого он не замечал даже за старшими секретарями.

— Вы читаете мои заметки, — сказал он, не как обвинение, скорее как констатацию факта, требующую подтверждения.

— Читаю то, что оставлено на столе для подписи, — уточнила она, ровно, без тени смущения. — Если вы предпочитаете, чтобы я этого не делала, найдите секретаря, который умеет читать хуже.

Он невольно усмехнулся — коротко, одним уголком рта, — и вернулся к письму, но краем сознания отметил, что впервые за девять лет управления домом и местом в Совете кто-то из подчинённых не боялся отвечать ему в подобном тоне. Большинство людей вокруг него либо заискивали, потому что видели в нём случайную удачу, которую легко потерять неверным словом, либо держались подчёркнуто холодно, потому что считали его выскочкой, незаслуженно занявшим чужое кресло. Юна Кресс делала ни то и ни другое. Она держалась так, будто оценивала его — спокойно, придирчиво, без страха, — и почему-то именно это отсутствие страха он находил куда более располагающим, чем любая лесть.

— Что вы думаете о деле мельниц? — спросил он неожиданно для себя самого, откладывая перо.

Она на мгновение замерла с папкой в руках — не потому, что растерялась, а потому, что вопрос требовал ответа, который мог выдать в ней больше, чем она готова была показать секретарю его положения. Затем, взвесив, ответила:

— Я думаю, что южные землевладельцы жалуются на пошлину не потому, что она им не по карману, а потому, что им не по вкусу, что мельницами в Осенней долине теперь распоряжается семья, у которой прежде не было ни земли, ни титула. Их протест — не о деньгах, лорд Рейн. Он о том, кому позволено сидеть за столом, за которым раньше сидели только они.

Он замолчал, глядя на неё дольше, чем это было прилично для разговора господина с секретарём. В её словах была та же холодная, точная правда, что порой снилась ему по ночам: он сам слышал этот шёпот за спиной на каждом заседании Совета все девять лет — не выскочка ли, не самозванец ли, не человек ли без права сидеть в кресле, доставшемся ему по чужой беде.

— Вы говорите это так, будто знаете этих людей лично, — сказал он тихо.

— Я выросла среди людей, которые считали, что стол принадлежит им по праву крови, — ответила она, и на секунду в её голосе прозвучало нечто, что он не смог бы назвать иначе, чем горечь, слишком глубокую для простой секретарши из провинции. Затем она моргнула, и голос снова стал ровным. — Прошения по мельницам под рукой, лорд Рейн. Что-нибудь ещё?

— Нет, — сказал он медленнее, чем следовало. — Пока нет.

Она вышла, а он ещё долго смотрел на закрывшуюся дверь, чувствуя необъяснимое, тревожное ощущение, что только что коснулся края чего-то, о чём предпочёл бы не знать, — и одновременно с этим, вопреки всякой осторожности, желая коснуться этого края ещё раз.