Лорд с чужого места

Антон Рейн ненавидел вторники не потому, что в этот день заседал Малый Совет по делам провинций — заседания он как раз переносил довольно легко, — а потому, что именно по вторникам к дверям его кабинета выстраивалась очередь просителей, каждый из которых был уверен, что его дело — единственное действительно срочное дело во всём Селенхарте.

— Следующая, — произнёс он, не поднимая глаз от бумаг, и услышал, как в кабинет вошла женщина в сером платье компаньонки, держащая спину слишком прямо для человека, который пришёл просить об одолжении.

— Юна Кресс, — сказала она. — Прошу аудиенции по вопросу должности младшего секретаря.

Он поднял взгляд — и первым, что он отметил, была не красота, хотя она, безусловно, была: тёмные, почти чёрные волосы, светлые серые глаза, чуть надменный разворот подбородка, который не вязался со скромностью платья. Первым, что он отметил, было то, как она держала руки — сцепленными перед собой, спокойно, слишком спокойно для просительницы, чьё будущее жалованье зависело от следующих пяти минут разговора.

— Место уже почти обещано племяннику лорда Осгера, — сказал он, отчасти чтобы проверить её реакцию, отчасти потому что это было правдой. — Что вы можете предложить такого, чего не может он?

— Почерк без ошибок, память на цифры и отсутствие дяди в Совете, который однажды напомнит вам об одолжении, — ответила она, не моргнув.

Рейн едва не рассмеялся вслух — не рассмеялся только потому, что за девять лет управления Домом, который никогда не был его по крови, научился не показывать удовольствия там, где это могло быть истолковано как слабость. Вместо этого он отложил перо и по-настоящему посмотрел на неё.

Он унаследовал — если это слово вообще подходило к тому, как Совет наделил его этим титулом, — дом, земли и место в Совете, принадлежавшие прежде семье, о которой в приличном обществе предпочитали не упоминать напрямую. Ему было двадцать три года, когда указ о конфискации подписали, и он помнил, как отец, тогда ещё простой землевладелец из южных провинций, вернулся домой с этим указом в руках, бледный и притихший, и сказал матери одну фразу, которую Антон не забыл до сих пор: «Это не награда. Это долг, который нам никогда не дадут заплатить целиком».

Он никогда не спрашивал, что именно совершил лорд Вейн. Ему сказали — измена, тайные сношения с соседним королевством, заговор против Канцлера, — и он, будучи двадцатитрёхлетним и благодарным за внезапное возвышение всей семьи, не имел причин сомневаться. Девять лет спустя он всё ещё жил в доме, обставленном чужой мебелью, которую не решился менять, потому что менять означало признавать, что дом никогда по-настоящему не стал его.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Испытательный срок. Тридцать дней, без жалованья, кроме стола и крова при Канцелярии. Если через месяц ваш почерк и ваша память окажутся так же хороши, как ваш язык, место ваше.

— Более чем справедливо, — сказала она, и в её голосе Рейн уловил что-то, чего не смог сразу назвать: не благодарность, не облегчение — удовлетворение, как у человека, для которого этот исход был единственно ожидаемым.

Когда она вышла, он ещё некоторое время смотрел на дверь, размышляя, что именно его насторожило. Просительницы редко торговались с ним так спокойно. Просительницы редко смотрели на него так, будто оценивали не его милость, а его самого — как деталь механизма, чьё устройство им ещё предстоит изучить.

Он списал это на усталость и вернулся к бумагам провинциальных прошений, не подозревая, что только что впустил в дом собственного секретаря женщину, чьё детское имя было выжжено на семейном склепе, который он по документам считал своим.