Восьмая остановка. Тарифы и тайны

Эдуарду Салгаду был человеком, который открывал двери одним видом.

Так говорили о нём в транспортной компании. Говорили вполголоса, с уважением и лёгкой тревогой, как говорят о начальнике, который умеет улыбаться, не размыкая губ. Ему было пятьдесят, у него был идеальный пробор, идеальный костюм и идеальная привычка смотреть на людей так, будто он уже подсчитал, сколько они стоят, и остался доволен.

Когда он подошёл к дверям двадцать восьмого, он не сомневался ни секунды. Он поправил манжеты. Кивнул инспекторам, которые выстроились в два ряда, словно почётный караул. Шагнул вперёд и положил ладонь на дверь с видом человека, которому вот-вот откроют собственный сейф.

Двери не шелохнулись.

— Простите, — сказал Салгаду вежливо, обращаясь не то к вагону, не то к воздуху. — Это Эдуарду Салгаду. Заместитель директора.

Двери смотрели на него равнодушными стёклами.

Инеш, которая стояла изнутри в метре от него, вдруг почувствовала, что ей очень хочется смеяться. Это было совершенно неприлично, и она с огромным трудом удержала лицо. Но вся её жилетка ходила ходуном.

— Откройте, — сказал Салгаду и постучал ногтем по стеклу. — Пожалуйста.

— Он не слышит, — сказал Фернанду достаточно громко, чтобы услышали и снаружи. — У него уши ремонтные.

— Что? — не понял Салгаду.

— Двери. Они у нас ремонтные. Реагируют только на уважительные просьбы.

— Я очень уважительно просил.

— Вы просили как начальник, — сказал Фернанду.

Салгаду выпрямился. Потом сделал знак инспектору слева. Тот, невысокий человек с лицом, как у стоптанного ботинка, достал из кармана карточку с чипом и приложил её к замку. Замок пискнул, мигнул зелёным, потом красным, потом, казалось, подумал и выключился совсем.

— Служебный ключ, — сказал Салгаду.

Инспектор справа вынул из сумки ключ длиной с ладонь и вставил в скважину. Ключ вошёл, повернулся и застрял. Инспектор потянул. Ключ не вышел.

— Он застрял, — сказал инспектор.

— Вижу, что застрял, — сказал Салгаду сквозь зубы.

— Мы можем вызвать слесаря.

— Слесарь приедет к полуночи.

— Тогда лестница.

— Какая лестница?

— Чтобы войти через окно.

— Вагон шесть метров в длину, а окна у него не открываются.

— У нас есть топор, — сказал третий инспектор, самый молодой, с очень надеждой в голосе. Он держал в руках красный пожарный топорик, снятый, судя по всему, с щита на ближайшем столбе.

Салгаду посмотрел на топор. Потом на вагон, которому было девяносто лет. Потом на толпу, собравшуюся за лентой: там уже стояли двое прохожих, один мальчик с самокатом и собака, привязанная к фонарю.

— Это государственное имущество, — сказал он тихо. — Рубить его нельзя.

— Понял, — сказал молодой инспектор с грустью.

Внутри вагона было очень тихо. Диниш прикрыл рот ладонью, чтобы не фыркнуть. Клара сидела с широко раскрытыми глазами, как на хорошем спектакле. Ален поглаживал мопса и бормотал что-то про страховые случаи.

А Инеш держала в руке телефон.

Он завибрировал в её кармане, как только Салгаду нажал на дверь. Она вынула его осторожно, словно боялась, что вагон заметит. На экране горело имя: «Мафалда». Под ним уже набралась целая гирлянда сообщений.

«Инеш. Срочно. Слушай внимательно».

«Он оставил у нас в бюро заказ. Две недели назад. Перевод с испанского. Письма от покупателя из Мадрида. Оплатил счёт, а забрать забыл, они лежали в папке у Лилиан».

«Я их сфоткала. Не спрашивай как. Читать тебе. Я по-испански только "где туалет" и "ещё вина"».

И дальше, одна за другой, пошли фотографии: плотный официальный бланк с водяными знаками, строчки мелким деловым шрифтом, внизу размашистая подпись с завитком: «Хавьер Бальестерос».

Инеш увеличила первую.

Испанский она знала с детства: бабушка по маме родилась в Бадахосе и ругалась исключительно по-кастильски. Но дело было не в языке. Дело было в интонации. Чтобы услышать дрожь, нужно сначала услышать голос. И здесь голос был очень тихий, очень вежливый и очень довольный собой.

«Уважаемый сеньор Салгаду, — читала она про себя. — Благодарю Вас за подтверждение условий. Вагон серии 1938 года, о котором мы говорили, мы согласны принять вместе с оригинальной оснасткой и журналом остановок, если он сохранился. Также подтверждаю интерес к трём плиточным панно из мастерской Рейш. Мой оценщик утверждает, что они стоят вдвое больше, чем мы предполагали. Я рассчитываю на Ваше обещание, что к сроку, указанному в договоре, здание будет «освобождено» и все предметы доступны для вывоза».

Она перечитала. Горло сжалось.

Дальше шло второе письмо, короче: «Сеньор Салгаду, относительно Вашего вопроса о документе: наш юрист подтверждает, что акт технической экспертизы о ветхом состоянии кровли лучше датировать до проверки городского совета, а не после. Печать инженера обязательна. Если требуется помощь, у нас есть человек».

Третье письмо она пока только пролистала, потому что от первых двух у неё ладони стали влажными.

— Что там? — спросил Фернанду, не оборачиваясь, потому что у него со спиной вообще была особая связь с вагоном.

— Это… — Инеш подбирала слова. — Это то, что нам нужно. Это почти всё.

— Почти?

— Нужно прочитать последнее.

Она открыла третью фотографию. Здесь почерк был другой, прямой, как линейка, а письмо шло на двух страницах.

«Сеньор Салгаду, подтверждаю график. Двадцать восьмой трамвай будет остановлен технически: Вы упоминали, что у Вас есть способ добиться этого без шума. Вывоз вагона в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое октября. Панно из мастерской демонтируем одновременно. Для городского совета оформляем как "утилизацию аварийных конструкций". Мои люди приедут с лицензией. Не беспокойтесь об экспертах: они давно привыкли к Вашим документам».

Инеш опустила телефон.

Вокруг неё было тихо. Чёрная ночь прижималась к стёклам, на холме зажигались окна, а где-то внизу тонко и жалобно играла чья-то гитара: не Динишева, другая, уличная.

— «Способ добиться без шума», — повторила она вслух.

— Что? — спросил Диниш.

— Он сам остановил вагон, — сказала Инеш. — Вернее, нет. Он думал, что сможет остановить. Написал, что у него есть способ. Но вагон остановился сам, раньше, чем он успел что-то сделать. Просто по другой причине.

— То есть Салгаду стоит под дверью и злится, что чужое колдовство не по его плану? — уточнил Ален.

— Примерно так, — сказала Инеш.

— Прекрасно, — сказал Ален. — Я бы хотел это застраховать.

Томаш, который до этого сидел у панно с отсутствующим лицом, поднялся и подошёл к Инеш.

— Что там? — спросил он тихо.

— Расскажу, — сказала она. — Но не здесь. Он стоит в метре от нас. Давайте отойдём.

Они отошли в дальний угол вагона, к заднему окну. Инеш протянула телефон. Томаш прочёл первое письмо, потом нахмурился:

— Я не понимаю по-испански.

— Я переведу.

Она прочитала ему всё, шёпотом, медленно, стараясь не потерять дрожь, хотя трястись должно было не у письма, а у неё. Томаш слушал, не перебивая. Лицо у него сначала побелело, потом пошло красными пятнами, потом застыло.

— Три панно, — сказал он наконец. — Он хочет продать дедовы панно. Мои, и два других. Ночью, как утилизацию. И вагон. И он сам…

— Он сам, — тихо сказала Инеш. — Да.

— Это уголовное дело.

— Это очень похоже на уголовное дело. Нам только нужно доказательство в бумажном виде.

— У Мафалды есть?

— Она сфотографировала. Оригиналы остались в бюро. Если мы покажем их городскому совету…

— Совет придёт на выставку, — сказал Томаш. — Мама пригласила женщину из комиссии по наследию. Её зовут Ана Лопеш. Она обещала прийти к девяти, и если меня там не будет…

— Времени мало, — сказала Инеш. — Девятнадцать сорок.

— Значит, надо как-то выбраться.

— Мы пытаемся.

— Нет, — сказал Томаш. — Мы сидим. А надо выбраться.

В его голосе появилось что-то новое: решительное, нетерпеливое, тревожное. Инеш уловила это сразу и немного испугалась. Она хотела сказать: «Подождите, надо подумать». Она хотела сказать: «Мы вместе придумаем». Но тут телефон Томаша тихо звякнул.

Он посмотрел на экран. Потом поднял глаза. За стеклом двери, прямо напротив них, стоял Салгаду. Он улыбался. В одной руке он держал телефон, другой неторопливо показывал на себя, на Томаша и на ночное, мерцающее огнями окно вагона, как человек, который хочет сказать: «Давайте поговорим».

— Он пишет мне, — сказал Томаш.

— Не отвечайте.

— Он предлагает поговорить через стекло.

— Томаш…

— Я просто послушаю, — сказал он. — Две минуты. Мне нужно понять, чего он хочет на самом деле.

Он повернулся и пошёл к двери.

Инеш осталась у окна с телефоном и тремя письмами на испанском. Она хотела пойти за ним. Хотела сказать, что слушать Салгаду опасно, потому что он умеет говорить так, как другие умеют играть на скрипке. Но вместо этого осталась стоять, потому что у неё в голове билась другая, тихая мысль:

«Вот и всё, — подумала она. — Сейчас он скажет что-нибудь красивое. А я опять буду ждать, чем это закончится».