Остановка первая. Двери только для пассажиров

В Лиссабоне семь холмов, три тысячи плиточных фасадов и один трамвай, которому верят больше, чем прогнозу погоды.

Трамвай называется «двадцать восьмой». Он старше большинства людей, которые в нём едут, и скрипит на поворотах так, будто лично комментирует каждый метр рельсов. Говорят, он останавливается там, где пассажиру пора встретить своего человека. Это говорят таксисты, булочники, бабушки с тележками и один городской футбольный комментатор, который, впрочем, три сезона подряд ставил не на ту команду. Но трамвай ещё ни разу не ошибся. Ни разу. Спросите любого. Любой тут же вспомнит кузину, соседку или парикмахера, которых двадцать восьмой привёз к мужу прямо на остановку у кондитерской.

Инеш Карвалью знала про это всё. Она знала про это больше всех, потому что каждую субботу и каждое воскресенье сидела в этом трамвае на откидном кондукторском стульчике и продавала билеты.

И трамвай ни разу не открыл ради неё двери.

— Три сорок, — сказала она пожилой даме с авоськой, не поднимая головы.

Голова была занята другим. Инеш ещё держала в ней голландца.

Днём, с понедельника по пятницу, Инеш работала в бюро «Слово в слово», которое переводило чужие признания в любви. Люди приходили с письмами, открытками, голосовыми сообщениями и однажды с пирогом, на котором было написано что-то по-фински. Им нужно было, чтобы слова долетели до адресата на другом языке и не потеряли по дороге дрожь. Дрожь терялась чаще всего. Инеш научилась её ловить, как ловят падающую вазу: не думая, всем телом.

Сегодняшний голландец писал девушке из Порту. «Ik ben dol op je», писал он, и это значило бы «я тебя обожаю», но Инеш чувствовала, что он хотел сказать совсем другое, поменьше и посмешнее, что-то вроде «ты мне нравишься так, что я забываю пароль от компьютера». Три дня она искала для этого португальское слово. Не нашла. Нашла только пароль от собственной банковской карты, который тоже давно забыла.

— Ты опять переводишь, — сказал Фернанду, не оборачиваясь.

Фернанду Мело вёл двадцать восьмой тридцать восемь лет. Ему было шестьдесят семь, у него были усы цвета мокрого асфальта и привычка разговаривать с трамваем в третьем лице: «он сегодня не в духе», «он обиделся на дождь». С людьми он разговаривал короче. Из его спины можно было читать как из книги, и Инеш давно научилась.

— Я не перевожу, — сказала она. — Я размышляю.

— Ты шевелишь губами по-голландски. Это перевод.

Трамвай дрогнул, скрипнул и вкатился на площадь Мартин-Мониш. Это была первая остановка её смены и первая остановка на пути к выставке, о которой Инеш пока ничего не знала.

Как раз тут и начиналось самое неприятное.

У остановки стоял старик с гитарой в потёртом чехле. Его звали Диниш, ему было семьдесят один, и он ездил в этом трамвае каждую субботу, потому что, как он сам говорил, «в нём хорошо думается о том, о чём лучше не думать». Рядом с ним стояла девушка с рюкзаком размером с небольшой холодильник и таким лицом, какое бывает у людей, которые влюбились слишком быстро и ещё не решили, радоваться этому или бояться. Её звали Клара, она прилетела из Оттавы на неделю и успела за четыре дня полюбить трамвай, булочки и одного очень улыбчивого официанта по имени Руй.

Двери открылись.

Они открылись не так, как открываются обычные двери. Они разъехались торжественно, без скрипа, с лёгким вздохом, словно трамвай сам очень этому радовался. Старик с гитарой поклонился порогу и зашёл. За ним зашла Клара и неловко задела рюкзаком сразу три поручня.

Инеш смотрела на это пять лет. Каждую субботу. Каждое воскресенье. Двери открывались для пенсионеров, студентов, туристов, влюблённых, потерявших ключи, потерявших надежду и потерявших друг друга. Они открывались даже перед голубями, которые, правда, внутрь не входили, но дверям это не мешало.

Перед ней они не открывались никогда.

Не то чтобы Инеш этого хотела. Она ведь не была пассажиром. Она работала в этом вагоне. Но она, как любая девушка в двадцать два года, делала вид, что ей всё равно, и при этом вела подробный внутренний журнал, куда записывала каждый случай, когда трамвай обходил её стороной. Журнал был пухлым. Если бы его напечатали, получилась бы книга. Плохая, но с хорошим переплётом.

— Билеты, пожалуйста, — сказала она, потому что это было единственное, что она могла сказать в такую минуту.

Диниш протянул ей монету и посмотрел поверх очков.

— Девочка, ты опять смотришь на двери, как на неоплаченный счёт.

— Я смотрю на людей, которые входят.

— Ты смотришь на двери.

— Три сорок, — сказала Инеш. — Потому что у меня нет времени на этот разговор.

Клара села рядом с гитарой и тут же достала телефон. По экрану было видно, что там написано что-то из серии «а если он вообще не имел в виду ничего такого». Инеш отвела глаза. Чужие сообщения она читала только по работе, а по работе у неё была страховка.

Трамвай тронулся. За окном поплыли рыбные ресторанчики, жёлтые стены и бельё, которое сушилось на верёвках так упорно, будто лето обещало вернуться. Лиссабон в октябре пах каштанами и мокрым камнем. Где-то внизу за домами блестела река, и казалось, что весь город выстроился вокруг неё по росту.

— Спорим, — сказал Фернанду, и Инеш почувствовала, как у неё внутри опускается что-то тяжёлое. Он начинал спор только тогда, когда видел, как она грустит. — Спорим, на следующей остановке зайдёт человек в красном шарфе. И ты в него влюбишься.

— Я не собираюсь ни в кого влюбляться на следующей остановке.

— Тогда тебе нечего бояться.

— Вы ставите на человека в шарфе, потому что видели его утром на площади.

— Я ставлю на трамвай, — сказал Фернанду с достоинством. — Он не ошибается.

— Он ошибается на мне, — сказала Инеш тихо, чтобы слышал только он.

Старый вагоновожатый чуть дёрнул усом. Это значило, что он услышал.

— Он не ошибается, — повторил Фернанду. — Он ждёт. Это разные вещи. Это очень разные вещи, девочка.

Она хотела спросить, чего именно ждёт трамвай. Хотела уже тридцать восемь суббот, потому что столько прошло с тех пор, как она впервые задала этот вопрос, а получила в ответ «чего надо, того и ждёт». Но на склоне от Мартин-Мониш к холму Граса впереди показалась остановка, а на ней действительно стоял человек в красном шарфе.

Инеш выдохнула. Не от судьбы, а от облегчения: у человека в шарфе под мышкой был мопс. Мопс смотрел на неё с таким выражением, какое бывает у людей, которые много лет видели, как другие совершают ошибки, и больше не удивляются.

Двери открылись. Человек в шарфе вошёл, поздоровался с мопсом, затем с Инеш, затем с пустым воздухом, и сел рядом с Кларой.

Фернанду крякнул.

— Ладно, — сказал он. — Это не совсем то, что я планировал.

— Вы проиграли.

— Я отложил выигрыш.

В вагоне стало тесно и шумно. Диниш уже перебирал струны, и они у него звучали грустно, хотя играл он, как выяснилось, что-то весёлое. Клара шептала себе под нос шесть вариантов ответа Рую. Мопс чихнул. Человек в шарфе спросил, не слишком ли громко он дышит. Инеш подумала, что в субботу вечером, в этом вагоне, при таком количестве чужих сердец, её собственное сердце выглядит как маленький неудачливый зритель на задней скамье.

Именно в этот момент она услышала шаги.

Они были быстрыми, неровными и очень громкими. Кто-то бежал по булыжнику за трамваем, спотыкался, ругался на языке, который Инеш определила как «очень португальский и очень срочный», и при этом, судя по звукам, нёс в руках что-то, что нельзя ронять ни в коем случае.

Фернанду посмотрел в зеркало.

— Не открывай, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Просто… не открывай.

Но двери открылись сами. На ходу. Хотя трамвай не стоял, не тормозил и никому ничего не обещал.

В проём, зацепившись за поручень одной рукой, а другой прижимая к груди длинный картонный тубус и деревянный ящик с ручкой, влетел молодой человек. На нём был измятый пиджак, на пиджаке белела пыль, на щеке виднелся след голубой глазури, а в глазах стояла паника человека, который опаздывает на собственную выставку и знает, что это не лучшая её часть.

— Простите, — выдохнул он. — Простите, мне очень надо, я потом всё объясню, это не то, что вы думаете.

— А что мы думаем? — спросила Инеш.

Он посмотрел на неё. Всего секунду. Но за эту секунду трамвай под ними слегка вздохнул, как вздыхает старая собака, узнавшая шаги хозяина.

Инеш этого вздоха не заметила. Зато заметил Фернанду, и усы у него шевельнулись в третий раз.