Эскизы без подписи

В дверь постучали. Дважды, негромко, но с достоинством, как стучит человек, которому не впервые приходится стучать в чужие двери посреди ночи.

— Мадлен? — произнёс за окном глухой голос. — Это Анри. Ты опять оставила свет?

Лука беззвучно показал Джулии: «Не двигайся». Джулия беззвучно показала в ответ: «Не собираюсь». Они замерли среди простыней и лаванды, как два заговорщика в музее.

— Мадлен, — повторил голос, и в нём прозвучало что-то удивительно тихое и растерянное. — Я знаю, что ты умерла. Но кто-то в твоей мастерской зажёг лампу, и я решил, что имею право спросить.

Джулия переглянулась с Лукой. Тот пожал плечами, потом сделал два шага к двери и распахнул её.

На пороге стоял невысокий, плотный человек лет семидесяти, в белом фартуке, припорошенном мукой, и в бумажном колпаке набекрень. В правой руке он держал скалку. В левой тарелку с тремя круассанами, накрытыми салфеткой, видимо, на случай, если визитёры окажутся дружелюбными.

— Добрый вечер, — сказал Лука. — Или доброе утро. Мы не воры.

— Воры не включают фонарик у окна, — рассудительно ответил человек. — Воры берут лампу и ставят её на пол. А вы, молодой человек, светили на потолок. Значит, искали что-то, что знаете. — Он перевёл взгляд на Джулию и вдруг заметил ключ на её ладони. Скалка опустилась. — Ах. Значит, она всё-таки оставила его.

— Вы знали Мадлен? — спросила Джулия.

— Двадцать два года я оставлял ей круассаны на подоконнике. Она работала только ночью, а ночью никто не печёт, кроме меня. Мы с ней, как две лампы в одном окне. Анри Белуа, кондитер. — Он протянул круассаны. — Берите, пока тёплые. Вы бледные.

Джулия взяла. Круассан оказался настоящим чудом: хрустящий снаружи, невесомый внутри, пахнущий маслом и чуть-чуть миндалём. Она вдруг поняла, что не ела с обеда.

— Вы видели, чтобы сюда кто-нибудь приходил? — спросил Лука, откусывая свой. — После её смерти.

— Один раз. Через месяц после похорон. Высокий господин, седой уже тогда, с чемоданами. Говорил, что от дома, что ему велено забрать бумаги Мадлен «для архива». Я стоял вон там, у фонаря. Он вынес из мастерской шесть ящиков. И ушёл довольный, как кот, объевшийся сметаны.

— Бреваль, — выдохнула Джулия.

— Не знаю имени. Знаю улыбку. — Анри вошёл и аккуратно поставил скалку в угол. — Но скажу вам, что он забрал не всё. Мадлен знала, что за её бумагами придут. Она последние недели что-то кромсала, резала по углам, шептала себе под нос. Я как-то зашёл и спросил: «Что вы делаете?» А она говорит: «Пусть вор думает, что находит рисунки. Имя я оставлю там, где он не станет искать».

Джулия опустила руку с круассаном и посмотрела на папку на столе, на срезанные углы, на ровные, аккуратные линии.

— Она сама отрезала свои подписи, — медленно произнесла она. — Чтобы по рисункам нельзя было доказать, чьи они. Но и украсть их тоже нельзя, потому что без имени они просто красивые картинки.

— А имена? — спросил Лука.

— Спрятаны. Где-то, — Анри развёл руками. — Мадлен не говорила. Она была женщина острого ума и скрытного характера. Единственное, что сказала напоследок: «Если придут девочка с ключом и мальчик с фонарём, пусть возьмут круассаны». — Он улыбнулся. — Я решил, что она бредит. Двенадцать лет ждал. Кто же знал, что вы придёте с мопедом.

— Мы не знали, что нас ждут, — сказала Джулия.

— Все всегда не знают, — ответил Анри. — Это самое приятное. Булочная у меня открыта с трёх. Если захотите горячего кофе, приходите. Только дверь за собой закройте как следует: Мадлен не любила, когда сквозило.

Он ушёл так же внезапно, как появился, унеся скалку и оставив на столе тарелку с одним круассаном. В комнате снова стало тихо. Лавандовый воздух показался Джулии теперь не пыльным, а почти домашним.

— Хорошо, — сказал Лука. — Значит, имена спрятаны, рисунки здесь. Остаётся найти, где именно.

— Если имена срезали, — Джулия включила настольную лампу, лучше, чем фонарик, и положила первый лист под свет, — то они должны были оставить следы. Мадлен рисовала с нажимом. Смотри.

Она наклонила лист, так, чтобы свет шёл почти параллельно бумаге. Это был старый приём оценщиков: «косой свет» показывает вмятины там, где перо давило сильнее. Лука понял с полуслова и присел рядом с камерой.

— На листе нет, а на следующем, под ним?

Они перекладывали рисунки один за другим. Лука снимал каждый лист при косом свете и сразу выводил кадр на экран. На третьем, на пятом, на девятом слабо, но чётко проступили вдавленные линии: узкая петля, длинный росчерк, точка. Подпись, которой не было на бумаге, жила на её обороте, отпечатавшаяся с соседнего листа.

«М. Валькур».

— Есть, — выдохнул Лука. — Не имя, а след имени. Но я снял, и камера не обманывает.

— Этого мало для суда, — тихо сказала Джулия. — Нужны сами подписи. Срезанные углы.

— Значит, найдём их.

— Лука…

— Мы же не одни.

Она подняла голову. Он смотрел на неё без привычной иронии, и в этом взгляде она вдруг увидела, что он говорит это не из вежливости. Что-то в нём было такое: не героическое, а просто упрямое.

И тут платье в чехле, висевшее на гвозде, шевельнулось всерьёз. Ткань выпростала один край, как подол, зацепившийся за дверцу шкафа, и по стене комнаты потянулся тусклый серебряный свет.

В дальнем углу, под простыней, стояло высокое зеркало. Джулия не заметила его раньше. Простыня медленно, словно кто-то невидимый потянул за уголок, сползла на пол.

— Не подходи, — сказал Лука.

— Я не подхожу. Оно само.

Зеркало вспыхнуло. И, как в Большом зале, в нём возникло не отражение, а сцена: показ, залитый светом, овации, камеры. Но на этот раз Джулия смотрела со стороны. В центре подиума стоял Бреваль, высокий, седой, в безупречном костюме. Он принимал цветы от пресс-директора, кланялся, и вокруг него вставали люди. Над сценой на экране горело его имя: «Огюстен Бреваль. Вечер, которого не было». А в самом конце зала, в тени, у боковой двери, стояла Джулия. Она держала в руках папку с рисунками. Рот у неё был закрыт, как застёгнутая молния. И по лицу Бреваля, когда он поймал её взгляд, медленно расползалась та самая улыбка, которую она видела вчера в его кабинете: не злая, а хозяйская.

Картинка дрогнула и погасла. Зеркало снова показывало комнату: двух людей и расстёгнутый чехол.

— Это то, что будет, если я промолчу, — сказала Джулия. Голос у неё был очень ровный. — Первый вечер показал успех. Этот показывает цену.

— То есть оба вечера один и тот же?

— Это один и тот же вечер, просто с разных мест. — Она почувствовала, что руки у неё холодные. — Платье не показывает, что случится. Оно показывает, что случится, если я соглашусь.

Лука молча сел на табурет. Потом достал из кармана ту самую резинку для волос и принялся накручивать её на запястье, как делал, когда нервничал.

— Хотите знать, почему я снимаю закулисье? — спросил он вдруг.

— Если хочешь рассказать.

— Моя бабушка была швеёй. Всю жизнь, на фабрике, потом на дому. Шила для знаменитых домов, для таких же, как «Валькур». Её руки были на каждом платье, которое потом фотографировали на обложках. А имени бабушки нет ни на одной этикетке. Ни в одном журнале. Когда она умерла, я нашёл у неё в шкафу выкройки, и на каждой её почерк. И я подумал: кто-то должен снимать тех, кто остаётся за кадром. — Он улыбнулся одним уголком губ. — Звучит пафосно. Но я правда так думаю.

— Не пафосно, — тихо сказала Джулия.

— Тогда, наверное, это не случайность, что я оказался в Большом зале именно сегодня.

Она не знала, что ответить. Вместо слов просто положила свою ладонь рядом с его на столе, не касаясь, но так близко, что между ними осталось одно тёплое дыхание воздуха.

В кармане её завибрировал телефон. Один раз, потом ещё. Она достала его, посмотрела на экран и почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло.

«Бреваль О.».