Самый одинокий успех

Из-за кулисы вышел молодой человек с камерой на шее и чашкой кофе в руке. Он был не то чтобы высоким, но каким-то длинным в движениях, лохматым, в мятом сером свитере с растянутыми рукавами и с тем невозмутимым выражением лица, какое бывает у людей, повидавших за кулисами слишком много, чтобы чему-то удивляться. Правда, сейчас в его глазах всё-таки мелькало удивление.

— Простите, — повторил он. — Я не подслушивал. Я просто стоял. Я вообще часто стою. Это моя работа.

— Вы стоите? — спросила Джулия, всё ещё сидя на полу и пытаясь придать лицу выражение «я абсолютно нормальна».

— Я фотографирую. Но по сути да, стою и жду, когда люди забудут, что я рядом. Обычно они забывают минут через десять. Вы забыли через две. Это рекорд.

Он подошёл ближе и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Джулия заметила, что на запястье у него красная резинка для волос, наверное, чужая, и что кофе в его чашке давно остыл: он держал её просто по привычке, как талисман.

— Лука Морель, — представился он. — Закулисье. Меня наняли снять книгу о доме «Валькур», руки швей, булавки, усталые лица, всё, что не попадает на подиум. Бреваль разрешил снимать всё, кроме собственного лица.

— Почему кроме?

— Говорит, оно не фотогенично. Хотя, по-моему, оно просто слишком хорошо знает, куда смотреть. — Лука пожал плечами. — Я исправно нарушаю правило. Он иногда случайно попадает в кадр.

Джулия поднялась и тут же почувствовала, как платье послушно скользнуло по телу, будто хотело убедиться, что она на месте. Она вдруг осознала, что стоит посреди пустого зала в платье, которое хранится в подвале под семью замками, и разговаривает с человеком, который только что стал свидетелем её, мягко говоря, странного поведения.

— Я Джулия. Ферран. Стажёр. Я просто… примеряла.

— Конечно, — вежливо кивнул Лука. — А потом сели на пол и сказали «нет» в пустоту, сначала шёпотом, потом громче. Это обычная примерка. В хороших домах так делают.

— Это сквозняк.

— Сквозняк разговаривал мужским голосом?

— Вы слышали голос?

— Нет, — признался Лука. — Только вас. Но вы отвечали так, будто голос был очень убедителен.

Джулия закрыла лицо руками. Потом убрала руки и посмотрела на него. Он смотрел без насмешки, с любопытством, как смотрят на редкое явление природы, например на кометы или на людей, которые вслух спорят с зеркалами.

— Если я скажу вам, что видела, — медленно произнесла она, — вы вызовете скорую?

— Если вы скажете, что это было что-то интересное, я принесу ещё кофе.

Она рассказала. Коротко, сбивчиво, перескакивая с показа на гостиницу и обратно: про аплодисменты, про экран с её именем, про Бреваля, пожимающего ей руку, про пустой номер, шампанское и телефон без единого имени, которому можно позвонить. Про голос платья. Про то, что оно сказало: «Самый успешный вечер твоей жизни и самый одинокий».

Лука слушал молча. Только один раз потянулся к камере и тут же убрал руку, словно решил, что сейчас не время.

— То есть, — подвёл он итог, когда она замолчала, — вы увидели, что станете звездой, и расстроились.

— Я увидела, что стану звездой и никому не позвоню.

— Это разные вещи?

— Это одна и та же вещь, просто если рассказывать, звучит нелепее. — Она вздохнула. — Я мечтала об этой коллекции с тринадцати лет. С тех пор, как тётя дала мне старый журнал и сказала: «Хочешь придумывать платья, придумывай так, чтобы тебя за это любили». А тут оказывается, что любить будут платья.

— Может, это просто галлюцинация. Вы в подвале дышали пылью. Вы, судя по всему, с утра на ногах. Вы тащили чужие чемоданы…

— Откуда вы знаете про чемоданы?

— Я вас снимал на лестнице. Вы смотрели на третий чемодан так, как смотрят на ипотеку.

Джулия невольно улыбнулась, и от этого ей стало чуть легче дышать.

— Хорошо, — сказал Лука. — Допустим. Допустим на минуту, что я верю. Что платье показывает вам вечер, один вечер, который случится, если вы ничего не измените. Что с этим делать?

— Не знаю. Обмануть?

— Обмануть платье?

— Оно показало мне вариант, а не приговор. — Она произнесла это вслух и вдруг поняла, что именно это и хотела сказать с самого начала. — В нём было что-то неправильное. В моём видении я была одна. Вообще никого. Ни швей, ни Сесиль, ни Тео, никого из дома. Значит, если вечер пройдёт иначе, если я не буду одна, то это будет не тот вечер, верно?

— Логика у вас железная, — заметил Лука. — Хотя исходные данные, прямо скажем, сомнительные.

— А у вас есть другие варианты?

— У меня есть камера, которая не обманывает, — ответил он и поднял фотоаппарат. — Давайте проверим. Встаньте у света и постойте минуту. Я не буду вас снимать, мне нужно только платье.

Джулия послушно встала под лампу. Лука навёл объектив, щёлкнул, посмотрел на экран и вдруг замолчал. Потом молча протянул ей камеру.

На снимке платье было не тёмно-синим, а золотисто-алым, цвета утреннего солнца на старой черепице. Оно светилось так, будто внутри него горела свеча. На ней самой, на фотографии, стояла улыбка, которую она не помнила, как будто эту фотографию сделали в другой день, у другой Джулии.

— Это… — начала она.

— Я ничего не трогал, — быстро сказал Лука. — Без фильтров, без обработки. Реальный кадр. Но платье, — он перевёл взгляд на неё, потом на ткань, и Джулия поняла, что он смотрит вживую, — только что было синим. А теперь, посмотрите, подол.

Она опустила глаза. По нижним слоям юбки, там, где вышитые созвездия складывались в загадочный узор, медленно, как краска в воде, расплывалось тёплое золото. Оно шло снизу вверх, оставляя за собой тончайшие красные прожилки, пока все слои не вспыхнули, как закат.

— Оно вас слушает, — тихо сказал Лука. — Вы только что решили не быть одной. И оно, кажется, обратило внимание.

В зале стало тихо. Платье продолжало светиться, словно задумалось, а потом, очень медленно, цвет начал возвращаться к синему. Но не полностью: на подоле остался тонкий золотой край, как первая полоска зари над морем.

Джулия очень аккуратно расстегнула молнию, переоделась за ширмой, вернулась в своей чёрной рабочей форме, повесила платье обратно на манекен и застегнула чехол. Руки у неё почти не дрожали.

— Хорошо, — сказала она, когда всё было сделано. — Допустим, я не сошла с ума. Допустим, платье волшебное. Допустим, вы фотограф, который случайно оказался на месте и вообще не обязан мне верить.

— Я верю, — перебил Лука. — Не потому что это разумно. Просто я за этот месяц снял в доме тысячу вещей, и ни одна из них не была такой, какой казалась. Платье вдруг оказалось честнее остальных.

— Мадлен Валькур говорила то же самое.

— Умная женщина.

— Её давно нет.

— Умные женщины часто оставляют после себя странные платья, — Лука допил остывший кофе одним глотком, поморщился и поставил чашку на подиум. — Ладно. У вас есть двадцать два часа до показа. Если вы хотите, чтобы вечер, который вам показали, не состоялся, значит, нужно сделать так, чтобы он не получился в точности таким. Я могу помочь. У меня нет волшебства, зато есть камера, мопед и полное отсутствие способности спать до рассвета.

— А взамен?

— Ничего. Просто мне давно не попадалось ничего интереснее чужих рукавов.

Он снова протянул руку, теперь уже не чтобы помочь подняться, а как для знакомства.

— Лука.

— Джулия, — ответила она и пожала её. Рука у него была тёплая и сухая, с мозолью от спуска затвора на указательном пальце.

И в этот момент платье в чехле, повешенное на манекен, едва заметно качнулось, словно кто-то вздохнул с облегчением.