Тихая ночь

В пятницу, ровно через неделю, я снова села за микрофон.

Лампа с зелёным колпаком светила так же, как всегда. Косяк двери под пальцами был тёплый и немного шершавый. В коридоре пахло кофе и свежей краской: рабочие с крыши наконец закончили, и ведро с водой больше не стояло у входа. За стеклом аппаратной сидел Калум, с рукой, уже без перевязи, и кружкой «Лучший папа» в здоровой ладони. Он посмотрел на меня и поднял два пальца. Двенадцать секунд.

На пульте лежала выдра. Зашитая, с новыми глазами-пуговицами, которые Калум нашёл в лавке Мэри. Мэри сама перешила ей брюшко: сказала, что мужчины с иголкой могут сойти за гениев, но в вопросах талисманов нужна женская рука. Передатчик из неё вынули. Теперь в ней была только вата и немного меня.

— «Кэлтон», ночной эфир, — сказала я. — Если вам не спится, мне тоже.

Первые полчаса были тихими. Не потому что никто не звонил. Телефоны горели все четыре линии, и Калум шептал в наушник: «Тут журналисты, тут радио из Глазго, тут одна женщина из Абердина». Но я говорила с обычными людьми. С теми, кто просто хотел сказать «спасибо». С теми, кто сам потерял кого-то и никогда не говорил об этом. Старик Джок спел жене. Фергюс назвал имя сына. Ким, студентка, сказала, что бросила экономику и перешла на журналистику.

В половине второго я сказала в микрофон то, что не планировала:

— Я шесть лет считала, что убила человека. Моего брата. Это была не правда. Но я жила внутри неё так долго, что она стала частью меня. Знаете, как человек может любить свою вину? Она единственное, что у него остаётся от того, кого он потерял. Ты держишь её, потому что боишься, что, если отпустишь, не останется ничего. — Я помолчала. — Сегодня ночью я хочу сказать всем, у кого есть своя вина. Часто это даже не вина. Это любовь, которой больше некуда идти.

Я посмотрела на лампу. Мне казалось, что где-то в Эдинбурге, в тысячах кухонь, ночных автобусов и больничных палат, люди слушают, не дыша.

В два часа загорелась линия четыре.

Я знала. Не как знаешь что-то разумом, а как узнаёшь шаги в коридоре.

— «Кэлтон», слушаю вас, — сказала я.

— Здравствуй, Выдра.

Голос был прежний: низкий, чуть хриплый. Но теперь в нём не было ни горна, ни острова, ни страха. Было только тепло и усталая нежность. Из трубки доносились звуки кухни: звон чашки, шипение чайника, лёгкий скрип старого кресла.

— Ты у Мэри, — сказала я.

— У Мэри. Она вяжет, а я слушаю. У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Хочу заказать песню.

Я улыбнулась. Она вышла сама собой, не эфирная, не профессиональная, а такая, которую я раньше приберегала для тех, кого любила.

— Для кого?

Он помолчал. Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Он втянул воздух, как перед прыжком в воду.

— Для Томаса Росса, — сказал он. — Для Дэви Финдли. Для человека, чьего имени мы не знаем, но которого, надеюсь, скоро найдём. И для Выдры. Если можно, «Скай-бот сонг». Старую, без оркестра. Только голос и гитара.

— Можно, — сказала я. — Пожалуйста.

Я поставила песню. Гитара вошла осторожно, и мужской голос запел то, что пели у нас в детстве. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Калум за стеклом перестал улыбаться и просто смотрел, как смотрят на дом, который наконец стоит под крышей. Песня шла три минуты сорок секунд. Я пережила их не так, как раньше. Я слушала.

Когда она закончилась, линия четыре уже погасла.

В половине четвёртого ночи, когда за окном начал синеть залив, я собралась закончить эфир. Обычно в это время приходили самые тихие. Те, кому не спится в последний час, и кому тоже нужно, чтобы кто-нибудь послушал.

Загорелась линия два. Номер на экране не определялся.

— «Кэлтон», слушаю вас.

— Эйлиш Маклеод? — Женский голос. Немолодой, твёрдый, очень спокойный. — Простите, что звоню так поздно. Я слушала вас всю неделю. Меня зовут Элспет. Это не имеет значения. Я хотела сказать, что в ту ночь в больнице святого Иоанна, двенадцатого ноября, умер не один человек.

Я не двигалась.

— Моего брата звали Джон. Он пропал из приюта на Каугейт в начале двадцатого года. Я шесть лет искала. Вы говорили в эфире, что в вашей могиле лежит неизвестный. Мне кажется, я знаю, кто он. Но это не главное.

— А что главное? — спросила я. Голос у меня сел.

— То, что в подвале на Ферт-стрит были не все ящики. В секции 14 был второй, номер три. Гордон Прайд его не открыл, потому что у него не было ключа. И у вас его нет. Он у человека, который был рядом с Прайдом всё это время. Человека, которого вы знаете. Которого не арестовали.

— Кто?

— Я не могу по телефону. Приходите. Улица Каугейт, дом 14, квартира над аптекой. Завтра. Одна. И, Эйлиш, — голос стал тише, — не слушайте тех, кто вам скажет, что всё кончилось. Это только половина.

Линия погасла.

Я сидела, держа трубку. За стеклом Калум уже стоял у двери, бледный. Он слышал.

Окно за пультом светлело. Над заливом, далеко, где-то на островах, прогудел туманный горн: раз, второй, третий. Я положила руку на зелёную выдру на пульте, вдохнула и включила микрофон.

— Доброе утро, Эдинбург, — сказала я. — Это был «Кэлтон», ночной эфир. Спасибо, что не спали. Завтра я снова буду здесь.

Я дотронулась до косяка. И вышла в утро.