Утро

Первые сутки я не помню. Остались вспышки: больничный коридор с жёлтыми стенами, где Калуму зашивали плечо, а я сидела на пластиковом стуле и держала его куртку, пахнувшую дымом. Бреннан в плаще, записывающая мои показания в блокнот и повторяющая: «Спокойнее, мисс Маклеод, у нас есть вся запись». Чьи-то руки, накрывающие меня одеялом. Мэри, спящая в кресле с вязанием на коленях. Мойра у дверей, которая ничего не сказала, а просто поставила на подоконник стакан чая и ушла.

Руайри увезли в соседнюю палату обрабатывать ладони. Я не заходила к нему. Не из злости. Я боялась, что если войду, то окажется, что мне всё приснилось.

На рассвете, в субботу, Мэри взяла меня за руку и повела к такси.

— Поедем ко мне, — сказала она. — Здесь всё равно не поспишь.

Квартира Мэри в Лейте пахла лавандой и швейным маслом. В узкой кухне стоял стол, накрытый клеёнкой в клетку, три разномастных стула и допотопная плита, на которой что-то уже булькало. Руайри сидел у окна, с забинтованными руками, как большой неловкий ребёнок, и смотрел на двор. Его привезла Бреннан двумя часами раньше. Он жил в этом доме по вторникам и четвергам, пока я ничего не знала.

Он обернулся.

— Привет, Выдра.

— Привет.

Я села напротив. Между нами было два метра клеёнки и шесть лет. Мэри поставила передо мной чашку, перед ним тоже, и вышла в комнату, тактично притворив дверь.

Мы долго молчали. На подоконнике капал кран. В соседней квартире кто-то включил радио, пошли утренние новости, и я услышала собственное имя в первом же заголовке.

— Тебя теперь знает вся страна, — сказал Руайри.

— Тебя тоже.

— Мне не привыкать. Я шесть лет был мёртв.

Он попытался улыбнуться, получилось криво. Я смотрела на его бинты. Из-под них виднелись красные пальцы, раздутые, в пузырях.

— Больно?

— Нет. — Он помолчал. — Да. Но я рад, что больно. Значит, настоящее.

Я заплакала. Совсем тихо, как плачут по утрам, не рассчитывая ни на что. Руайри встал, неловко обошёл стол и сел на соседний стул. Положил подбородок мне на макушку. Так он делал, когда мне было шесть. Я прижалась лбом к его плечу и сказала то, что носила в себе все эти годы:

— Я думала, что убила тебя.

— Я знаю.

— Я шесть лет думала, что я тебя убила. Что я пила вино, что я была зла, что я сказала тебе эти слова, а потом…

— Выдра, — перебил он. — Послушай.

Он взял мою голову в свои забинтованные ладони. Они были тёплые, шершавые и пахли лекарством.

— Эти слова были лучшим, что ты мне сказала в жизни. «Поговори со мной о чём-нибудь другом». Я решился уехать с острова ещё и потому, что вспомнил их. Я сидел там и думал: она просит меня жить, а не умирать за цифры. — Он глубоко вдохнул. — Ты не убивала меня. Ты меня спасла. Дважды. Первый раз в ту ночь, когда не слушала про акты. Если бы ты слушала, мы бы поехали другой дорогой, и меня бы убили без тебя. Второй раз — на радио.

— Ты тащил меня из воды, — выдавила я.

— А ты шесть лет тащила меня на себе. По ночам. — Он слабо улыбнулся. — Я слышал.

Мы сидели так долго, что Мэри заглянула и тихо закрыла дверь. Потом я отстранилась, вытерла лицо рукавом и сказала:

— Я ещё буду на тебя злиться.

— Хорошо.

— Долго.

— Сколько нужно.

— Шесть лет, наверное.

— Согласен, — серьёзно сказал Руайри. — Я заработаю.

В понедельник на кладбище Уорристон вскрыли могилу. Я не поехала. Бреннан позвонила вечером и сказала то, что мы оба уже знали: в гробу лежит не Руайри Маклеод. Мужчина лет пятидесяти, умерший от болезни лёгких двенадцатого ноября две тысячи двадцатого года в больнице святого Иоанна. Личность не установлена. Доктор Фелпс, задержанный в Ливингстоне, молчал два дня, потом начал давать показания. Бездомный. Без родных. Без имени. Его похоронили под чужим, и шесть лет я приносила цветы не тому.

Во вторник в окружной суд подали заявление о пересмотре дела Лейт-Уок. Руайри лично привёз с острова копии и показал, где спрятаны остальные. Вторая половина оригиналов, что выжила в огне, оказалась достаточной. Бреннан сказала: «Этого хватит». Фамилия Финдли будет снята с обвинения. Его мать пришла в нашу студию на следующий день, молча постояла в дверях, потом подошла к Калуму и поцеловала ему руку, и мне пришлось отвернуться.

Калум стоял с рукой на перевязи и не знал, куда деть глаза. Он вообще был очень тихим эти дни. Приходил на станцию, делал свою работу, смотрел на меня. Один раз мы столкнулись в коридоре у лифта, и он вдруг сказал:

— Эйлиш. Мой отец. Теперь есть бумаги, которые говорят, что он ни в чём не был виноват.

— Я знаю.

— Я не знаю, что с ними делать. Годами хотел, а теперь… — Он помолчал. — Положу рядом с кружкой.

Я взяла его здоровую руку и сжала. Просто сжала. В эту секунду в коридор вышла Мойра с коробкой в руках. В коробке лежали её вещи: фотография в рамке, жемчужная брошь, ежедневник.

— Я ухожу, — сказала она. — Совет директоров принял решение. Холдинг передан в управление, пока идёт следствие. Но я ухожу раньше. Хочу рассказать Бреннан остальное.

— А Алистер?

— Руайри уже говорил с фондом. Его имя в уставе. Пока он жив, деньги пойдут не Гордону. — Она слабо улыбнулась. — Я не заслужила, но приму.

Она поцеловала меня в щёку, сухо, как целуют родственников на вокзале, и спустилась по лестнице. Её каблуки ещё долго отдавались в пролёте. Я смотрела вслед и думала, что прощение — вещь странная: его не выдают на руки и не берут в долг. Оно просто однажды оказывается рядом, как чашка чая на подоконнике.

В среду мне позвонили из совета директоров. Новый председатель, женщина с усталым голосом, сказала без предисловий:

— Мисс Маклеод, ваше отстранение отменено. Мы просим прощения. Не могли бы вы вернуться в эфир в пятницу?

Я посмотрела на Калума. Он стоял у стеклянной двери аппаратной, и на его лице не было ни просьбы, ни ожидания. Только тепло.

— Да, — сказала я. — Я вернусь.