Выход

Выстрел в подвале прозвучал как удар по железной бочке. Эхо ушло под своды, вернулось, ударило ещё раз. Я не поняла, куда он стрелял, пока не увидела, как Калум дёрнулся и схватился за левое плечо. Между пальцами у него проступила тёмная полоса.

— Калум!

— Царапина, — прохрипел он. — Беги!

В этот момент стул за моей спиной с грохотом опрокинулся. Руайри одним прыжком оказался на ногах. Стяжки лежали у его ног, перетёртые о ржавую перекладину: все те минуты, пока Гордон говорил, брат тихо водил пластиком по железу. Он ударил Лоу стулом, коротко, с разворота, и пистолет вылетел, скользнув по мокрому бетону в темноту.

— Дэйв! — закричал Гордон. — Дэйв, остановите их!

Охранник бросился к Руайри, но Калум, зажимая рану, подставил ему ногу, и тот упал, ударившись о колонну. Лоу, оглушённый, поднимался на колени и тянулся к карману. Я не думала. Я схватила керосиновую лампу и швырнула в него. Стекло разлетелось, пламя прыгнуло на пол и растеклось огненной лужей. Лоу отскочил, закрывая лицо.

Гордон не двигался. Он стоял у картонной коробки и смотрел на огонь, и я вдруг поняла, что он ждёт. Он не бежал. Он хотел успеть сделать единственное, что ещё имело смысл. Он наклонился, схватил коробку обеими руками и швырнул её в горящую бочку.

— Нет! — закричал Руайри.

Он бросился вперёд. Я видела всё, как в замедленной съёмке: бумаги, взлетающие над пламенем, чёрные края листов, ползущие вверх. Брат выхватил коробку голыми руками. Он обжёг ладони, кричал, но не отпускал. Я сорвала с себя пальто и накрыла им горящий угол. Мы вдвоём, на коленях, душили пламя, а Гордон смотрел на нас сверху вниз с лицом человека, который в последний раз смотрит на потерянную страну.

— Слишком поздно, — тихо сказал он. — Половина сгорела.

— Половина, — выдохнул Руайри, и в его голосе вдруг зазвучало что-то похожее на смех. — Тебе мало половины?

Из рации на поясе у Дэйва, который лежал у колонны, вдруг зашипело. Мужской голос, надтреснутый, перепуганный:

— Дэйв! Дэйв, ты слышишь? Тут у ворот машины. Много. Полиция, не наши, настоящая. И люди! Человек двадцать, с приёмниками! Все слушают радио. Говорят, ты там с Прайдом… Дэйв! Они всё знают!

Дэйв медленно поднялся. Посмотрел на рацию, на Гордона, на огонь. На его круглом лице было выражение человека, которого вдруг разбудили.

— Мистер Прайд, — сказал он. — Я пошёл.

— Дэйв!

— Нет. — Он покачал головой и ушёл вверх по лестнице, не оглядываясь, на ходу стягивая с себя куртку с эмблемой «Прайд Эстейтс».

Лоу, поняв, что остался один, метнулся к стене, туда, где в темноте виднелся пистолет. Руайри, не вставая с колен, швырнул в него обугленную крышку от бочки. Крышка попала в плечо. Лоу вскрикнул, упал. Калум, держась за раненое плечо, ударил его ногой по руке и отшвырнул пистолет в сторону.

— Хватит, — сказал Калум. — Вы своё отбегали.

Я смотрела на Гордона. Он стоял посреди подвала, в чёрном пальто, ухоженный, с зонтом-тростью, а вокруг горело то, что он строил десятилетиями. На лице не было ни злости, ни страха. Только глубокая усталость и странное, почти детское удивление.

— Эйли, — сказал он. — Ты не понимаешь. Я хотел как лучше.

— Я знаю, — сказала я. — Вот что страшнее всего.

Руайри, обжигая ладони, взял коробку и прижал к груди.

— Выход, — сказал он. — Через грузовой коридор. Идём. Ты с ним, — кивнул он Калуму. — Я знаю дорогу.

Он провёл нас за колонну в самом тёмном углу подвала, где за железной дверью начинался низкий кирпичный тоннель. Старая таможенная галерея, по которой когда-то катили бочки к причалу. Мы шли согнувшись, по щиколотку в воде. Калум опирался на моё плечо, Руайри шёл первым, прижимая к груди обгоревшую коробку. Позади слышался крик Гордона и звук разбитого стекла. Потом шаги. Полицейские спускались вниз.

Тоннель вывел нас на причал.

Первое, что я увидела, было небо. Низкое, цвета мокрого асфальта. Потом свет. Белый, синий, красный, мигающий. Три полицейские машины стояли поперёк Ферт-стрит. Дальше, у ворот склада, в беспорядке теснились другие: старое такси с жёлтым фонарём, ночной автобус с горящими салонными лампами, чей-то фургон. На тротуаре стояли люди.

Человек тридцать, не меньше. В халатах, плащах, пижамах под пальто. У каждого в руках что-то светилось и шумело: транзистор, телефон, портативный радиоприёмник, какую-то из этих вещей люди носят годами в ящике и вспоминают раз в десять лет. Они стояли молча, слушали. Увидев нас, выходящих из тоннеля, все разом повернули головы.

И тут из толпы вышла маленькая фигура в чёрном берете, ковыляя, опираясь на трость.

— Милая, — сказала Мэри Бэнкс. — Я же говорила: не бойся.

Я просто бросилась к ней и упала на колени, прижавшись лбом к её тёплому пальто, пахнущему лавандой, и плакала так, как не плакала никогда.

Откуда-то слева послышался женский голос, резкий и уверенный:

— Старший инспектор Бреннан, полиция Шотландии. Оружие на землю!

Я подняла голову. По набережной шла высокая женщина в мокром плаще, с короткими седыми волосами и лицом человека, который всю ночь не спал. За ней двое в форме вели Дэйва в наручниках. А следом из дверей склада, окружённые вооружёнными офицерами, выходили двое: Лоу, прижимающий руку к плечу, и Гордон Прайд. Он шёл прямо, не оглядываясь, и никто не смел его тронуть.

Бреннан остановилась перед ним.

— Мистер Прайд, — сказала она ровно. — Я слушала вас в машине последние полчаса. Вся ваша речь записана и передана в прокуратуру. Вас обвиняют в убийстве по неосторожности, в покушении на убийство, в подделке документов и в препятствовании правосудию. Дуглас Лоу, вам предъявлено то же, плюс злоупотребление служебным положением. У вас есть право хранить молчание.

Гордон смотрел на неё долго. Потом повернул голову ко мне, и на секунду в его лице мелькнуло что-то непонятное, то ли просьба, то ли прощание.

— Эйли, — сказал он тихо.

Я не ответила.

Его увели.

Руайри стоял у меня за спиной, с чёрными от копоти руками, держа в них то, что осталось от коробки. Тридцать человек на тротуаре начали аплодировать сначала неуверенно, потом громче. Кто-то свистнул. Мэри держала меня за плечо. Калум сидел на ступеньке такси, прижимая к плечу чей-то шарф, и улыбался мне белыми губами.

А над заливом, далеко, на островах, прогудел туманный горн. И впервые за шесть лет я услышала в нём не одиночество, а зов домой.