Мойра

Мойра пришла ко мне вечером. Без звонка, с бутылкой односолодового виски в сумке и конвертом в руке. Я открыла дверь и увидела её на лестничной площадке: жемчуг на месте, серый костюм без складочки, а лицо такое, будто его сняли и надели обратно чужое.

— Я могу войти? — спросила она.

Я молча отступила.

Мы сели на кухне. Калум ушёл за час до того: проверить, не следят ли за домом, и достать кое-что из техники. Я не ждала её. Я даже не знала, что скажу, когда увидела.

— Налей два стакана, — сказала Мойра. — Мне нужно что-то в руках.

Я налила. Она держала стакан двумя ладонями, как чашку чая, и долго смотрела на янтарную жидкость.

— У меня муж в Мидлотиане. В хосписе, — начала она. — Алистер. Деменция. Четыре года назад ему поставили диагноз, и двух лет не прошло, как он перестал меня узнавать. Хоспис дорогой. Страховка покрывает треть. Однажды в бухгалтерии мне сообщили, что остальное оплачивает «Фонд Руайри Маклеода». По особому распоряжению. Я позвонила Гордону поблагодарить. Он сказал: «Мойра, для таких людей, как ты, не жалко». Я плакала.

Она отпила и поморщилась.

— Он попросил маленькую услугу. Показывать ему расписание ночных смен. Кто в эфире, кто в студии. Для безопасности. Потом: пересылать записи звонков. Потом: сообщать, кто к кому приходит. Всё мелочи. Всё мне казалось безобидным. А потом он сказал: «Мойра, ты же понимаешь, что Алистера нельзя выписывать в государственный дом?» — Она подняла на меня глаза. — Это не угроза. Он так никогда не говорит. Он просто напоминает.

— Вы читали ему мои эфиры, — сказала я.

— Да.

— Это вы отдали ему запись, где я запнулась на заказе песни.

— Я. И первого сигнала про странные звонки. Я позвонила ему на следующее утро. Он сказал: «Следи». Потом, когда Мэри Бэнкс принесла коробку, я… — Она замолчала. — Я стояла в коридоре и смотрела. Я позвонила ему из кабинета. Через час к ней поехал Лоу.

Меня обожгло. Не злостью, а чем-то ниже. Тоской по человеку, который сидел сейчас напротив меня и которого я уважала двенадцать лет.

— Газета?

— Не я. Его пресс-секретарь. Я только подтвердила, что ты «нервничаешь». Я произнесла это слово, Эйлиш. «Нервничает». И они сделали из него заголовок.

— Зачем вы пришли?

Мойра поставила стакан и достала из конверта лист. Положила на стол. Бумага была плотная, кремовая, с водяным знаком «Прайд Эстейтс». Почерк я узнала сразу: размашистый, с завитком.

«Мойра. Маклеод отстранить, пока не решится вопрос с шалостями на линии. Записи отправлять мне лично, не через секретаря. В пятницу вернуть её в эфир на любых условиях. Нужна живая программа, чтобы он снова вышел на связь. Всё остальное сделает Д. Лоу. Эта записка подлежит уничтожению. Г.П.»

Я прочла дважды.

— Он хочет, чтобы я вернулась, — сказала я.

— Он хочет, чтобы ты была в эфире, когда позвонит твой брат. — Мойра сглотнула. — Они будут ждать у шкафа на Кэлтон-роуд. Лоу и двое людей. Они знают про провод: серый техник вчера нашёл его в логах. Они ждут пятницы, потому что его звонок будет коротким, и тогда они успеют определить точку.

— Зачем вы мне это даёте?

— Потому что вчера Мэри Бэнкс уходила по лестнице и обернулась на меня. У неё такие глаза, как у моей матери были. — Она слабо улыбнулась. — И потому что я столько лет смотрела, как ты каждую ночь говоришь с незнакомыми людьми так, будто они значат больше, чем ты сама. А я продавала твои смены. Я не заслуживаю прощения. Но если у меня есть шанс вытащить хотя бы одного человека из этой паутины, я хочу сделать это, пока Алистер ещё хоть что-то помнит.

Она заплакала. Беззвучно, не меняя выражения лица, и от этого было ещё страшнее.

Я долго молчала. Потом налила себе виски и выпила залпом, как пьют лекарство.

Во мне поднималось что-то горячее, злое. Хотелось выбросить записку, выгнать эту женщину, схватить блокнот и поехать к Гордону с ножом. Я чувствовала это желание физически, оно жгло руки.

И вдруг подумала: Руайри шесть лет сидел на острове и ничего не сделал, потому что боялся. Теперь я знала, что бояться можно и мстить. Оба страха одинаково слепы.

— Я не буду вас ненавидеть, — сказала я. — Не потому что вы заслужили. Потому что мне нужна ваша помощь, и я не хочу тратить силы на то, что не работает.

Мойра подняла голову.

— Скажи, что нужно.

— Вы вернёте меня в эфир в пятницу, как велел Гордон. Специальный выпуск. Вы анонсируете его завтра и послезавтра так, чтобы это услышали все. И продолжите отправлять ему «записи». Только не настоящие.

— Какие?

— Те, которые вам даст Калум.

Она кивнула, один раз, отрывисто.

— А Алистер?

— Мы найдём способ. Если Гордон падёт, фонд останется. Руайри пока ещё имеет в нём имя. — Я слабо усмехнулась. — Кто знает, может, брат захочет потратить его на то, что надо.

Звонок в дверь заставил нас обеих вздрогнуть. На пороге стоял Калум с двумя пакетами из хозяйственного магазина и кассовым чеком в зубах. Он остановился, увидев Мойру. Она встала.

— Мистер Росс. — Она вытянулась. — Прошу меня простить.

Калум несколько секунд смотрел на неё. Потом поставил пакеты и сказал:

— Если хотите искупить, помогите мне выключить трансляцию на сорок секунд.

Мы вернулись на станцию втроём. Ночью Мойра сама вошла в студию, где Рори вёл эфир, и попросила его уступить место на три минуты. Её голос в динамиках звучал так же ровно, как всегда, и только я, знавшая его двенадцать лет, слышала, как он чуть вибрирует:

— Дорогие слушатели «Кэлтона». В эту пятницу, в полночь, в эфир вернётся «Ночной эфир». Специальный выпуск. Ведущая Эйлиш Маклеод проведёт вечер, посвящённый памяти тех, кого мы потеряли. Звоните. Мы ждём каждого. Особенно тех, кто ещё не решился.

Она положила палец на кнопку. Потом добавила, глядя в стекло, за которым стояла я:

— Особенно тех, кто звонит по ночам.

Она выключила микрофон. В коридоре послышались шаги. Калум стоял за стеклом аппаратной и показывал мне два пальца: два звонка уже в очереди.

Один был от Мэри.

Второй от человека, который не назвался и повесил трубку, как только Калум поднял палец.