Второй звонок

Вторую ночь я решила провести иначе. Прийти пораньше, проверить всё, что можно проверить, и держать лицо. Я даже надела другое пальто, как будто пальто имеет к этому отношение.

На станции уже горел свет. В коридоре третьего этажа пахло кофе и мокрым картоном: наверху рабочие чинили протекающую крышу, и ведро с водой стояло прямо у двери в студию. Я обошла его и, как всегда, дотронулась до косяка. Это моя маленькая привычка, суеверие вроде «постучи по дереву». Двенадцать лет в эфире, и я ни разу не заходила к микрофону, не коснувшись косяка.

— Эйлиш, на минуту. — Мойра Кэмерон возникла в дверях своего кабинета, как всегда бесшумно.

Директору станции было пятьдесят пять. Она носила жемчужные серьги и серые костюмы, говорила негромко и никогда не повышала голоса, потому что в этом не было нужды. Я её уважала и побаивалась.

— Мэри Бэнкс звонила мне днём, — сказала Мойра. — Беспокоится, что вчера у тебя был тяжёлый эфир. Ты знаешь, как она к тебе привязана.

— Эфир был нормальный.

— Я слушала запись. — Она улыбнулась уголками губ. — Ты запнулась на заказе песни. Для тебя это необычно. Ты ведь никогда не запинаешься.

Я промолчала. Ей было не нужно знать про Выдру.

— Если тебе нужен отдых, скажи сразу. Гордон очень беспокоится о сотрудниках, ты же знаешь. Он просил передать, что рад тебя будет видеть в субботу.

Гордон просил передать. Через директора. Хотя сам звонил мне накануне. Я улыбнулась тоже, как улыбаются люди, договорившиеся не понимать друг друга, и пошла в студию.

Калум уже сидел за пультом. Он молча кивнул на наушники.

— Я прослушал запись ещё раз, дома, — сказал он. — Голос слегка обработан. Не сильно, но есть. Фильтр на низких частотах. Кто-то старается, чтобы его не узнали.

— Или чтобы узнали, — ответила я.

Он посмотрел на меня долго. Потом отвернулся к экрану.

Эфир начался в полночь. Я говорила, как положено. Кто-то жаловался на соседей, кто-то рассказывал о собаке, которая научилась открывать холодильник. Мэри позвонила в час, спросила, не продрогла ли я. Я сказала, что нет. Она сказала, что я опять вру. Мы обе рассмеялись, и смех на секунду согрел студию.

В 01:52 загорелась линия четыре.

Калум не успел поднять палец. Я уже видела лампочку. Она горела спокойно, ровно, как свеча в окне.

— «Кэлтон», — сказала я. — Слушаю вас.

— Здравствуй, Выдра.

Он больше не прятался. И не называл себя. Голос звучал не как в первый раз: тише, ближе, без той осторожной шершавости, как будто он убрал фильтр. Или это я теперь слышала по-другому. В наушниках загудело, и мне пришлось вцепиться пальцами в край пульта.

— Вы не должны… — начала я и осеклась. В эфире нельзя говорить «вы не должны». Люди слушают.

— Ты помнишь, что лежало в бардачке той ночью? — спросил он.

Калум вздрогнул за стеклом. Я заметила это краем глаза.

Я помнила. Я вообще редко что-нибудь помнила о той ночи, но это помнила идеально. Маленькая вязаная выдра, зелёная, с кривыми глазами-пуговицами. Мама связала две такие, когда мы были детьми, мне и Руайри, и мы везде возили их с собой, до самых взрослых лет, как талисманы. Моя выдра осталась дома. Его выдра лежала в бардачке «Вольво» в ту ночь: он говорил, что она приносит удачу в дороге. Я не вспоминала о ней годами. Я никогда и никому не говорила, что она существовала.

— Не молчи, — сказал голос. — Я её достал из воды. Она у меня.

Я нажала кнопку рекламы.

Просто нажала, и в эфир пошёл бодрый ролик про зимние шины, а я сидела и слышала, как стучит моё сердце, медленно и тяжело, как мотор с водой в цилиндрах. В студии стало очень тихо. Калум снял наушники и вышел из аппаратной. Через секунду он стоял рядом, большой и растерянный.

— Это он, — сказал он. — Тот же человек. Эйлиш, что это за выдра?

— Не сейчас.

— Нет, сейчас. Он говорит что-то, чего я не понимаю, и ты бледная, как лист. Я не прошу всех подробностей. Мне нужно знать, он просто знает про тебя много или он правда…

— Он знает то, что знал только мой брат, — сказала я. — И моё детство.

Калум сжал челюсти. Потом сел на край стола и осторожно взял мой телефон.

— Дай. Попробую отследить по другому каналу.

Он ушёл в аппаратную и не возвращался минут двадцать. За это время я поставила три песни подряд и сказала слушателям, что у нас технические неполадки. Мэри позвонила и тихо сказала: «Не отвечай ему больше, милая». Я спросила, откуда она знает. Она ответила, что слушала. Что в её возрасте слушают не слова, а паузы. «Ты слишком долго молчала», — сказала она.

Калум вернулся бледный, с планшетом в руке.

— Звонок прошёл не снаружи, — сказал он. — Смотри.

На экране была схема. Строчки, адреса, цифры. Я ничего в них не понимала, но стрелка в самом конце была очевидна даже мне.

— Телефонный шлюз станции, — пояснил он. — Всё, что поступает на эфирные линии, идёт через него. Но этот вызов не пришёл на шлюз. Он родился внутри. Как будто кто-то снял трубку в самом здании. Добавочный ноль-ноль-ноль, служебный. Он даже не должен быть активен.

— Здесь кто-то есть? В здании?

— Нет. Я проверил охрану. Никто не входил, никто не выходил с одиннадцати. Только мы, ночной сторож и рабочие на крыше, которые ушли в десять.

— Значит, технический сбой.

— Значит, технический сбой, — повторил он без выражения. — Который знает, что лежало в бардачке.

За дверью студии послышались шаги. Мы оба замерли, как школьники. Дверь приоткрылась, и вошла Мойра Кэмерон, в плаще, с серьёзным лицом.

— Я не могла уснуть, — сказала она. — Слышала по радио технические неполадки. Всё в порядке?

— Реклама случайно запустилась, — сказал Калум слишком быстро.

Мойра перевела взгляд с него на меня и обратно. Долго, спокойно.

— Эйлиш, — сказала она наконец. — Я слышала запись. Мне показалось, ты разговаривала с кем-то. Но на линии никого не было. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Я понимаю, — ответила я ровно. — Вы думаете, что я схожу с ума.

— Я думаю, что ты устала. Возьми несколько дней, пока Гордон не…

— Пока Гордон не что?

Она закрыла рот. Это была одна из её редких ошибок. Через мгновение лицо снова стало гладким.

— Пока не будет закончена работа на крыше. Тут шумно, и это всем мешает.

Она ушла. Калум проводил её взглядом и очень тихо сказал:

— Она не слышала звонка. Она слышала запись эфира, откуда звонок вырезан. Я отсекаю чужие линии из выгрузки. Как она могла знать, что ты с кем-то говорила?

Я посмотрела на дверь. Дверь была закрыта. Но косяк, к которому я прикасалась каждую ночь двенадцать лет, вдруг показался мне чужим, как будто кто-то стоял за ним и слушал.