Последний сеанс

Дом на холме встретил меня светом.

Все окна горели, будто там ждали праздника. На веранде, в плетёном кресле, сидел Хейл в своём неизменном кардигане и держал в зубах пустую трубку. Он встал, когда я подошла, и раскрыл руки.

— Нора.

Я позволила себя обнять. Он пах так, как всегда пах: табаком, камфорой, чуть-чуть шерстью. Это был запах моего детства, настоящего, того, что я запомнила после Жёлтого дома. Мне хотелось оттолкнуть его. Вместо этого я прижалась на секунду, зная, что где-то в брошке на моём воротнике бьётся в такт сердцу маленькая чёрная коробочка.

— Ты вся дрожишь, — сказал он.

— Мне холодно.

— Заходи. Я растопил камин.

В кабинете всё было по-прежнему: тёмные панели, ковёр цвета старого вина, книжные шкафы до потолка. Диван у окна, на котором когда-то сидела восьмилетняя девочка с чашкой молока. Он усадил меня туда же, укрыл пледом. Я заметила на столе кожаный портфель с серебряными пряжками, закрытый на замок.

— Чаю? — спросил он. — Я заварил твой, с бергамотом.

Раньше я бы выпила, не задумываясь. Но сегодня я посмотрела на чашку, на тонкую струйку пара, на его руки, ловко поправляющие блюдце, и вдруг вспомнила, как в детстве после «разговоров» мне всегда давали чай, а потом в голове стояла тяжесть, будто вместо мозга налили тёплую воду.

— Спасибо, нет, — сказала я. — Я только что поела.

Хейл улыбнулся и отставил чашку. Но на секунду, на одну только секунду, его улыбка показалась мне слишком гладкой. Как печать на выписке из больницы.

— Давай начнём, — сказал Хейл. — Только сначала скажи мне, что ты хочешь.

— Забыть. — Я не смотрела на него. — Всё. Колыбельную. Реку. Лили.

Он вздрогнул едва заметно.

— Лили, — повторил. — Ты теперь называешь её по имени.

— Не знаю, почему. Оно само.

— Понимаю. — Он придвинул кресло и сел напротив. — Нора, ты не должна себя винить. Тебе было восемь. Ты видела то, чего не должен видеть ребёнок.

— Что я видела?

— Ты видела, как я отвёз Лили к её семье. Тебе это показалось похищением, потому что ты была напугана грозой и потеряла близких.

Диктофон в брошке стучал так громко, что мне казалось, он слышит. Я не подняла глаз.

— Её семья… в Бостоне?

— В Бостоне. Прекрасные люди. Врачи. Она выросла в достатке, окончила хорошую школу. — Он помолчал. — Всё сложилось к лучшему для всех.

Я заставила себя сглотнуть.

— А её мать?

— Её матери не было, дорогая.

— Была. В больнице. Лили сказала мне.

Он не ответил сразу. Я слышала, как потрескивают дрова в камине, как тикают часы на каминной полке. Слышала, как внутри Хейла что-то переключается. Не гнев, а холодная расчётливость, с которой он выбирал слова.

— Была, — сказал он наконец очень тихо. — Но женщина, которая не может содержать ребёнка, не может называться матерью. Я позаботился о справедливости.

— Продав её.

Слово повисло в комнате.

Хейл посмотрел на меня. В глазах его не было ни удивления, ни гнева. Только усталость, почти нежность.

— Ты так и не научилась чувствовать пределы, да? — сказал он. — Я не продавал детей. Я распределял ресурсы. В одной семье было слишком много любви и слишком мало детей. В другой слишком много детей и слишком мало любви. Я выравнивал.

— И брал за это деньги.

— Я брал взносы. Фонд стоил денег. Каждый ребёнок, которого мы спасли, стоил денег. — Он развёл руками. — Нора, ты же образованный человек. Знаешь, как устроен мир. Эти люди платили, чтобы получить то, чего они хотели больше всего. А дети получали жизнь, о которой мечтали.

— А Агнес?

Он не ответил.

— Агнес Уолш погибла в пожаре, — сказала я. — Который вы устроили.

— Это был несчастный случай.

— Вы лили керосин на крыльцо.

Хейл поднял руку, спокойно, как останавливает транспорт полицейский.

— Достаточно. Ты устала. Я вижу, что тебя тревожит. Давай уберём это. Как тогда.

И его голос изменился. Я знала эту перемену: он стал глубже, ниже, медленнее, как река перед порогом. Тот самый голос с кассеты. Каждое слово ложилось на меня, как ладонь.

— Расслабься, милая. Закрой глаза.

Я закрыла.

— Слушай мой голос. Только мой. Всё остальное неважно. Ты в безопасности. Я здесь. Я всегда здесь.

Я слушала. Ощущала, как тело наливается тяжестью. Знакомое оцепенение подкрадывалось снизу, от пальцев ног, к коленям, к груди. Это было приятно. Это было ужасно приятно. Весь мой организм, помнивший восемь лет подчинения, готов был сдаться без боя.

— Раз, — сказал Хейл.

Я вцепилась в колокольчик на запястье. Бронзовая крошка врезалась в кожу.

— Два.

Якорь. Мне нужен был якорь. Я думала о жестяной коробке. О листке в клетку. О том, как маленькая Нора писала: «Я видела».

— Три.

Мне нужно было нечто сильнее воспоминания. Нечто, чего у восьмилетней девочки не было. И я вспомнила: тёплую ладонь на плече, запах сосны и дыма, слова: «Я тебя дождусь».

— Четыре. Пять.

Голос Хейла стал совсем мягким. На счёте шесть в прошлом я падала в темноту. Сейчас я стояла на краю, держалась за колокольчик, и этот тонкий звон пробивал вязкую пелену, как лучик.

— Шесть.

— Семь, — сказала я.

Пауза.

Я открыла глаза.

Хейл смотрел на меня. Лицо его не изменилось, но руки, лежавшие на коленях, сжались.

— Нора?

— Я здесь, Лоуренс.

— Ты… ты не…

— Нет. Я не сплю. — Я села прямо. Плед сполз на пол. — Двадцать восемь лет назад вы считали вслух, и я засыпала на шести. Сегодня я досчитала до семи сама.

Он медленно, очень медленно поднялся.

— Что ты сделала?

— Ничего. Я просто вспомнила.

Взгляд его скользнул по моему воротнику. По брошке. По маленькой серебряной птичке, которую я приколола утром. Он смотрел на неё дольше, чем следовало.

— Нора, — сказал он тихо. — Что это?

— Сом, — сказала я.

И в тот же миг где-то далеко, в ночной тишине, заурчал мотор. Свет фар скользнул по окнам. Хейл понял всё быстрее, чем я ожидала.

Он метнулся к столу, схватил портфель с серебряными пряжками. Открыл боковую дверь, ведущую в сад. На пороге обернулся, и лицо у него было такое, какого я не видела никогда: старое, серое, без единого следа доброты.

— Ты была моей лучшей работой, — сказал он. — Жаль, что ты оказалась и последней.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна в кабинете, где пахло трубочным табаком и камфорой. Огонь в камине тихо потрескивал. На столе, там, где стоял портфель, остался круг от пыли.

Я сидела без движения и слушала, как за стеной удаляются шаги. Ноги не слушались. Руки не слушались. Только колокольчик на запястье продолжал позвякивать, тонко и чисто, в такт сердцу.

Из брошки донёсся голос Даны, хриплый и спокойный:

— Нора. Нора, слышишь меня? Он побежал к реке. Выходи. Мы идём.

Я поднялась. Подошла к окну. За стеклом в лунном свете тёмная фигура быстро спускалась по склону к воде, туда, где у причала покачивалась лодка с зелёным фонарём на носу.

Тот же фонарь. Тот же зелёный огонь. Двадцать восемь лет прошло, а он так и не сменил его.