Дом, которого нет

В шесть утра мост у мельницы был пуст, как сцена после спектакля. Туман лежал на воде тяжёлым серым одеялом. Над перилами торчала только верхушка старой башни, и колесо с обломанными лопастями замерло, не доверяя тишине.

Томас стоял у перил. Рядом с ним на гравии приткнулся его пикап, красный, потёртый, с лодочным прицепом, на котором лежал накрытый брезентом корпус чьей-то недоделанной шлюпки.

Он обернулся, когда я вышла из машины. Не улыбнулся. Просто посмотрел, как смотрят на человека, который вернулся из долгого путешествия.

— Вы пришли.

— Вы тоже. — Я протянула ему термос с кофе. — Я принесла то, чего у вас не было. Письмо.

Мы прочитали письмо Эдит вдвоём, сидя в кабине пикапа, под щелчки остывающего мотора. Томас дочитал, сложил листы по сгибам и вернул мне. Долго молчал.

— Шестьдесят тысяч, — сказал он наконец.

— Да.

— За вас.

— Наверное, да.

— А за меня, — он говорил медленно, — не платили. Меня просто отдали. В государственную систему. В Огайо. Я был им не нужен.

— Томас.

— Нет, всё нормально. — Он покачал головой. — Я просто думаю: хорошо, что хоть кого-то из нас купили любящие люди.

Горькая шутка, но в ней не было желания сделать мне больно. Я положила ладонь поверх его руки, лежащей на руле, и он не отдёрнул.

— Поехали, — сказала я. — Нам нужно найти то, что осталось.

* * *

К Жёлтому дому мы подошли по тропе, но не с реки, а с горы, там, где прежде шла дорога. Её давно съел ольшаник, но Томас шёл уверенно, обходя ямы и поваленные стволы, как человек, у которого в ногах осталась карта.

— Помню, здесь мы с Агнес собирали чернику, — сказал он. — Вон тот камень. Она сидела на нём и очищала ягоды от листиков, а мы ели прямо из ладоней.

Участок открылся сразу. Широкая ровная площадка на склоне, заросшая бурьяном, и посреди неё чёрный четырёхугольник фундамента. Низкий бетонный контур, местами обрушившийся, с торчащей арматурой. Внутри росли берёзки, молодые, тонкие, и на их ветвях висели последние жёлтые листья, как будто дом решил стать лесом.

Я стояла и смотрела. Двадцать восемь лет я не знала, что у меня был дом. Сегодня я смотрела на его пустой остов и впервые чувствовала не страх, а что-то вроде почтения.

— Там было крыльцо, — тихо сказал Томас. — Вот здесь. Три ступеньки. А слева кухня. Агнес пела у плиты. Вы, Нора, сидели на подоконнике и болтали ногой.

— Я? — Я улыбнулась сквозь ком в горле. — Я была такой?

— Вы всегда сидели на подоконнике. Агнес говорила: «Эта девочка наблюдает, чтобы знать, откуда придёт беда».

Я прошла вдоль фундамента к тому месту, где, по его словам, были качели. Огромный дуб, старый, корявый, с одной огромной горизонтальной ветвью. На ветви ещё висел обрывок верёвки, истлевший до мочалки, покрытый мхом. Сейчас он казался просто тряпкой. Тогда на нём качались двое детей и один из них упал.

Я присела под дубом. Камни здесь выступали из земли, мшистые, в трещинах. Мой взгляд зацепился за один: плоский, серый, с углублением в центре.

— Томас, — сказала я. — Посмотрите.

— Что?

— Это моё место. Я знаю.

Я не могла объяснить. Просто руки сами потянулись к камню. Я упёрлась в его край, нажала, и он, к моему удивлению, поддался, как крышка. Под ним зиял небольшой тайник, выложенный прутьями, давно сгнившими.

Внутри лежала жестяная коробка из-под печенья. Ржавая, с отпечатком пухлой руки на крышке. Не моей. Детской, чужой, но знакомой.

Мы смотрели на неё долго.

— Открывайте, — сказал Томас хрипло.

Я подцепила крышку ногтем. Она застонала и подалась.

Внутри лежали три вещи. Красная шерстяная нитка, свёрнутая в клубок. Маленький колокольчик на потёртом шнурке: бронзовый, позеленевший. И сложенный в четыре раза листок из школьной тетради в клетку, исписанный детской рукой.

Я развернула его. Бумага хрустела.

Почерк был мой. Я узнала его, как узнают собственные глаза в зеркале: крупный, с неровными буквами, с сильным нажимом. Написано карандашом, который кое-где пробил бумагу.

«Если кто-то найдёт. Лили не упала. Её увёз доктор Хейл на лодке с зелёным фонарём. Я видела. Он сказал, что я ничего не видела. Но я видела. Я прячу её колокольчик здесь, чтобы он не забрал. Нора Кэрью».

Я перечитала три раза.

Имя «Кэрью» не могло быть моим в то время. Меня ещё не усыновили. Я подписалась фамилией, которой у меня не было.

— Вы позже вернулись сюда, — сказал Томас. — Уже после усыновления.

— Нет. — Я покачала головой. — Нет. Я не помню, чтобы возвращалась.

— Значит, возвращались. Потому что кто-то, по-видимому, объяснил вам, что вы теперь Кэрью. И вы пришли и дописали фамилию.

— Но у меня не было доступа…

— Вы были ребёнком, Нора. Вы всё равно пришли бы.

Я смотрела на листок. Маленькая девочка, которой я была, дважды возвращалась на пепелище. Один раз спрятать колокольчик. Второй раз подписать свидетельство.

И во мне проснулась тихая, огромная гордость за неё. Я не знала её двадцать восемь лет, а она ждала меня здесь, под камнем, с запиской «Я видела».

— Мы нашли доказательство, — сказал Томас.

— Нет, — ответила я. — Мы нашли свидетельницу.

* * *

Мы возвращались уже в сумерках.

Пикап трясло на гравии. В кузове брякал инструмент. Томас вёл молча, а я сидела с жестяной коробкой на коленях, и колокольчик в ней иногда звякал при толчках, тонко и чисто, так что на душе становилось тихо и тревожно одновременно.

Дорога тянулась вдоль реки. Слева лес стоял чёрной стеной, справа в темноте мерцала вода. Фары выхватывали куски дороги, белые стволы берёз, старый указатель «Речная дорога, 3 мили».

— Нора, — сказал Томас. — Не оборачивайтесь, но сзади машина.

Я не обернулась. Посмотрела в боковое зеркало.

Две фары, метрах в тридцати. Ровно столько, чтобы видеть, но не слепить. Они шли за нами с самой развилки, и я бы не заметила, если бы не ритм: когда мы замедлялись, они замедлялись тоже.

— Это серый седан, — сказала я. — Я видела его у эллинга.

— И у банка?

— Не знаю. Может быть.

— Держитесь за ручку.

Томас сбросил газ, потом резко добавил. Пикап дёрнулся и пошёл вперёд. Фары сзади не отстали. Они вдруг рванули на нас, и я увидела в зеркале решётку радиатора, маленькую и злую.

Удар пришёл сбоку.

Меня швырнуло на дверь. Звон металла, стекла, чей-то короткий крик. Пикап повело влево, к обрыву, и деревья мелькнули в окне, как лопасти. Томас вывернул руль, сквозь зубы прошипел что-то, потом ещё раз ударило, на этот раз сильнее, в заднее крыло.

Мир вращался.

Я запомнила тишину. Резкую и страшную, как после выстрела. Машина стояла на боку в придорожной канаве, колёса ещё вращались, воздух пах бензином и мокрой землёй.

— Нора. — Голос у Томаса был хриплый, но живой. Он висел на ремне. — Вы целы?

— Кажется. — Я нащупала коробку у себя на груди. Она была на месте, крепко прижатая обеими руками. — Да. Цела.

— Тогда вылезаем. Быстро.

Он выбил боковое стекло локтем, подтянулся, перекинул меня через себя, как ребёнка, и вытащил наружу. Мы упали в траву. Над нами, на дороге, остановился серый седан с потушенными фарами. Дверь не открылась. Кто бы там ни сидел, он смотрел.

— Бежим, — шепнул Томас. — В лес. Только тихо.

Мы побежали. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в мокрой листве. Я слышала собственное дыхание и дыхание Томаса, и сквозь них далёкий хлопок автомобильной двери.

Потом ещё один звук. Негромкий, металлический. Звук, который я знала только по фильмам.

Выстрел.

Пуля ударила в ствол дуба, слева от меня, и белая щепка брызнула в лицо. Томас схватил меня за руку, и мы нырнули в темноту, туда, где лес становился гуще, а река текла тише.

В кармане куртки звякнул колокольчик Лили, тонко и чисто, как бы предупреждая.

Я сжала его в кулаке, чтобы заглушить.