Часы, которые никто не заказывал

Утро вторника началось так хорошо, что это следовало считать дурным знаком.

Солнце встало над рекой в точности там, где ему полагалось, в окнах пекарни зажёгся тёплый свет, а пани Мирослава принесла булочки ещё горячими и не стала рассказывать ни про чьё колено. Даже кот Хронос, обычно встречавший утро с видом человека, которого разбудили ради налоговой проверки, благосклонно смотрел с подоконника на улицу.

— Сегодня твой день, — сказала пани Мирослава и положила на стол сразу две булочки, что по её шкале означало высшую торжественность.

— Он закончится в шесть вечера, — ответила Элишка, — и тогда станет ясно, был ли он моим.

— Какая ты неромантичная.

— Я часовщик.

— Вот я и говорю.

Войтех появился в половине девятого, повесил пальто, сделал вид, что не волнуется, и тут же уронил ложечку в кофе. Он поднял её, посмотрел с укоризной и произнёс:

— У меня для тебя поручение, Элишка. Я просил тебя разобрать ящик невостребованных вещей ещё в августе.

— В августе у нас были часы ратуши.

— А в ящике были чужие жизни, которые ждали своего часа. Когда голова нервничает, лучше занять руки. Займись.

Это была его обычная мудрость. Когда Элишка волновалась, она переделывала готовое и портила. Войтех знал это и всякий раз придумывал ей занятие, у которого не было шансов стать шедевром.

Ящик стоял под лестницей и походил на небольшое кладбище надежд. Хозяева приносили часы в ремонт, обещали зайти через неделю и исчезали на годы. Здесь лежали будильники с сердитыми лицами, женские часики на ремешках, хрупких, как осенние листья, и бронзовый орёл-хронометр, слишком уродливый, чтобы кто-нибудь за ним вернулся.

Элишка села на пол и принялась перебирать содержимое. Прошёл час. Волнение улеглось.

На самом дне, под пачкой пожелтевших квитанций, лежал свёрток из тёмной замши.

Она развернула его осторожно, как разворачивают что-то, что может оказаться живым. Внутри были карманные часы: небольшие, тяжёлые, из потемневшей латуни, с крышкой, на которой когда-то был рисунок, а теперь остались одни следы, как от воспоминания. К часам на тонкой цепочке был прикреплён маленький ключик.

Элишка открыла крышку. Циферблат был простой, белый, с чёрными римскими цифрами, и внизу виднелось крошечное окошко для числа месяца.

Время на часах было десять сорок три. Она проверила на телефоне: десять сорок три. Всё сходилось.

Но в окошке стояла вчерашняя дата.

Элишка нахмурилась. Календарь в часах не может отставать на целые сутки: он отстаёт на час или два, если вообще отстаёт. Она поднесла часы к уху. Ход был ровный, чистый, чуть глуховатый, как голос человека, который долго молчал и теперь осторожно проверяет, слышат ли его.

— Мастер, откуда у нас эти часы?

Войтех вышел из-за ширмы, вытирая руки. Он глянул на часы в её ладони, и на одно мгновение лицо его стало совсем неподвижным. Потом брови ожили.

— Не помню. Много лет в ящике лежит всякое. Положи туда, где взяла.

— Они идут. Но отстают на сутки.

— Тогда они плохие часы. Нам такие не нужны.

Он вернулся за ширму так быстро, что это было почти неприлично. За три года Элишка научилась читать мастера по тому, как он поводит плечами, и сейчас плечи говорили так громко, что даже кот отвернулся.

Она не положила часы обратно. Она сунула их в карман фартука, где они мягко ударились о пинцет, и решила разобраться позже.

К трём часам она собрала ход часов ратуши и подвесила новую пружину. Механизм ожил, как просыпается большая спокойная птица: дрогнули колёсики, вздохнул маятник, и раздалось первое ровное «тик». Элишка слушала так, как другие слушают музыку, и не заметила, что плачет.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Ты идёшь.

Оставалось дать механизму отработать несколько часов. Это было то самое время, которого у неё теперь оказалось слишком много, а ждать она не умела совсем.

В четыре с минутами по набережной раздался странный звук, нечто среднее между кашлем и рыданием. Дверь распахнулась, и в мастерскую вкатился велосипед, который толкал человек с видом капитана тонущего судна.

— Простите, простите, простите. Цепь. Лопнула прямо напротив вашей лавки с зонтами. Можно я на две секунды… У вас случайно нет…

В руке у него болталась цепь, похожая на мёртвую змею.

Войтех высунулся из-за ширмы, окинул курьера взглядом, подмигнул Элишке и объявил:

— Мне надо срочно уйти. К пани Мирославе. По важному делу. Элишка, помоги молодому человеку. У нас где-то были звенья.

Он надел шляпу и исчез так стремительно, что колокольчик не успел начать свою ноту.

Элишка осталась стоять посреди мастерской с курьером, сломанным велосипедом и самым большим в мире желанием провалиться сквозь половицы.

Звенья нашлись в третьем ящике. Они сидели вдвоём на полу, Элишка держала цепь, Якуб держал колесо, и оба старались не смотреть друг на друга, как два человека на экзамене, где один хочет списать у другого, а другой не понимает, что именно.

— Давно вы тут? — спросил он.

— Три года.

— А я два с половиной на курьерской службе. Вас, кажется, всегда вижу первой в окне. Вы всегда над чем-то склонившись.

— Да, — сказала Элишка. Мозг лихорадочно искал, что бы добавить. Ей хотелось сказать что-нибудь лёгкое, остроумное, живое.

— Вы приезжаете с таким видом, — произнесла она, — как будто вылетаете из дверей, словно кукушка из часов.

Якуб моргнул.

— Простите?

— Ну, кукушка, — повторила она и почувствовала, как внутри что-то неотвратимо рушится. — Вылетаете, говорите «простите» и улетаете. Как кукушка. Из часов.

Пауза растянулась так, что в ней можно было бы провести небольшой симпозиум.

— А возвращаюсь я вовремя? — спросил Якуб очень серьёзно.

— Нет, — сказала Элишка. — Кукушка не возвращается.

Он смотрел на неё секунду. Две. Потом уголок его губ дрогнул, но не в насмешке, а так, как дрожит рука, когда несёт полный стакан.

— Это самая странная вещь, которую мне говорили в понедельник.

— Сегодня вторник.

— Вот видите. Вы даже не знаете, который день. Кукушка бы знала.

И он засмеялся: тихо, смущённо, как человек, который давно не смеялся вслух. Потом они оба замолчали, и стало слышно, как в кармане её фартука тикают чужие часы.

Элишка достала их, сама не зная зачем.

— Нашла сегодня. Отстают на сутки. Представляете?

Якуб наклонился ближе. От него пахло дорогой, ветром и чем-то древесным.

— Это красиво. Такие часы всегда живут во вчера. — Он поднял на неё глаза. — Я бы хотел иногда жить во вчера. Там я хотя бы знаю, чем всё закончилось.

Она не нашла, что ответить. Цепь была надета, колесо встало на место, Якуб глянул на телефон и ахнул:

— Мне надо… Простите, простите, мне правда надо…

Колокольчик прозвенел в до-диез, но на сей раз в этом звуке было что-то вроде вопроса.

В половине шестого явился господин Грубеш из комиссии, суровый, как тарелка с овсянкой, принял часы, чертежи и сертификат, расписался и ушёл, не сказав ни слова. Вечером Войтех вернулся с видом человека, проигравшего все партии великолепно, и велел отметить событие чаем. Про часы из ящика он не спросил ни разу.

Дома, в крошечной комнате под самой крышей, Элишка сидела на подоконнике и твердила: «Кукушка. Кукушка не возвращается». Тридцать секунд, которых хватило бы на вежливое слово, она потратила на птицу.

Часы лежали на ладони тёплые, будто кто-то только что держал их в руке.

— Раз вы отстаёте, — сказала она вслух, — может, мне вас подвести?

Она вставила ключик в крошечное отверстие на задней крышке, повернула раз, другой, третий и услышала тихий щелчок, словно внутри кто-то вздохнул. Что-то мигнуло у неё перед глазами, как мигает лампа перед тем, как погаснуть.

Элишка успела подумать, что неплохо бы поставить будильник. Потом уснула прямо на подоконнике, под тиканье часов, которые шли теперь не только вчера, но и сегодня.