Вчера, второй раз

Элишка проснулась оттого, что кто-то рядом тикал.

Она лежала на подоконнике, щека её прилипла к холодному стеклу, а в ладони, затёкшей и онемевшей, были зажаты карманные часы. Окно выходило на крыши Бржезова. Над трубами вставало солнце, красное, как яблоко, которое кто-то слишком долго держал в руках.

Она села и тут же поняла, что что-то не так, хотя не могла сказать, что именно. Так бывает, когда в знакомой комнате переставили одну-единственную вещь.

Телефон лежал на кровати. Дата на экране гласила: вторник.

Элишка посмотрела на него долго и вдумчиво, как смотрят на ребёнка, объявившего, что он вчера видел динозавра.

Потом она подошла к календарю на стене, перевернула страницу назад, вперёд и снова назад, как будто числа могли передумать. Вторник. Тот самый вторник, который вчера закончился чаем с Войтехом и позорной кукушкой.

— Так, — произнесла она вслух. — Так. Я сплю.

Она ущипнула себя за руку. Было больно. Она ущипнула себя ещё раз, сильнее, на всякий случай. Потом пошла на кухню, налила воды, выпила её и вернулась. Вторник никуда не делся.

— Я не сплю, — сказала она. — Значит, я сошла с ума. Это логично, при такой нагрузке. Нужно меньше сидеть над механизмами.

Но тут часы в её руке коротко щёлкнули, и она, сама не зная зачем, открыла крышку. В крошечном окошке белела цифра понедельника, ровно та, которая стояла там вчера. Часы шли и отставали на сутки, как ни в чём не бывало. На внутренней стороне крышки, там, где она не заметила вчера, блестели тонкие царапины.

— Ты, — сказала Элишка. — Это ты.

Часы не возражали.

Она оделась, наскоро расчесала волосы и сбежала по лестнице в мастерскую, на ходу придумывая объяснения. Только по дороге ей пришло в голову самое простое: проверить.

Всё утро Элишка подставляла вчерашнему дню маленькие ловушки. Она придумывала их по дороге, как придумывают ходы в шахматах, когда нет уверенности, что партия настоящая.

Ловушка первая: пани Мирослава.

Дверь мастерской распахнулась в восемь ноль три, и на пороге возникла внушительная фигура с бумажным пакетом.

— Сегодня твой день, — объявила пани Мирослава и положила на стол сразу две булочки.

У Элишки пересохло во рту. Это были те самые слова, с той самой интонацией, с той самой паузой после слова «день».

— Он закончится в шесть вечера, — выговорила она, — и тогда станет ясно, был ли он моим.

— Какая ты неромантичная, — сказала пани Мирослава.

— Я часовщик.

— Вот я и говорю.

Элишка опустилась на стул. У неё дрожали колени, но пани Мирослава, к счастью, заметила только то, что девочка бледная, и немедленно сунула ей ещё одну булочку.

Ловушка вторая: Войтех.

Он вошёл в половине девятого, повесил пальто, и Элишка, затаив дыхание, считала секунды. На семнадцатой он уронил ложечку в кофе. Он поднял её, посмотрел с укоризной и открыл рот:

— У меня для тебя поручение, Элишка. Я просил тебя разобрать ящик невостребованных вещей ещё в августе.

Она едва не рассмеялась.

— Разберу, мастер, — сказала она. — Только дайте я сперва закончу ход.

Он удивлённо поднял брови. Впервые за долгое время Элишка сказала мастеру «подождите».

— Ход, — повторил он. — Ну хорошо. Заканчивай. Только не усложняй.

И она закончила. Она работала так, как не работала никогда: собранно, без метаний, без бесконечных проверок и сомнений. Она знала, что анкерное колесо идеально, потому что вчера оно было идеальным, и не стала его проверять в четвёртый раз. Она знала, что новая пружина встанет без капризов. Знала, что к половине третьего механизм заработает. Это ощущение было пьянящим и немного гадким: так, наверное, чувствует себя человек, списавший ответы и получивший высший балл.

К трём часам она подвесила пружину, и маятник вздохнул, как просыпающаяся птица. На этот раз Элишка не заплакала. Она просто кивнула и подумала: «Ну вот. Теперь я свободна».

И у неё впервые в жизни образовалось свободное время.

Она не знала, что с ним делать. Она сидела и слушала, как тикают часы ратуши, и ждала четырёх.

Ловушка третья, она же главная: Якуб.

Он появился в шестнадцать ноль семь. Раздался знакомый кашель, смешанный с рыданием, потом дверь распахнулась, и в мастерскую вкатился велосипед, толкаемый человеком с видом капитана тонущего судна.

— Простите, простите, простите, — выдохнул Якуб. — Цепь. У меня лопнула цепь прямо напротив вашей лавки с зонтами. Можно я только на две секунды…

— Конечно, — сказала Элишка. — Проходите. Войтех, вы ведь собирались к пани Мирославе?

Мастер уставился на неё так, как смотрит человек, которому вернули его собственную реплику.

— Мне надо срочно уйти, — медленно проговорил он. — К пани Мирославе. По важному делу.

— Именно, — сказала Элишка. — Идите. Мы справимся.

Дверь за Войтехом закрылась. Якуб, сбитый с толку этим странным, слишком гладким течением событий, стоял со своей мёртвой цепью и моргал.

— Давайте найдём вам звено, — улыбнулась Элишка.

Она сидела на полу, и руки у неё были спокойные. Она знала, где лежат звенья, знала, как надеть цепь, знала, что он скажет следующим. И знала, что на этом самом месте вчера она сказала про кукушку.

— Я вас, кажется, всегда вижу в окне, — произнёс Якуб. — Вы всегда над чем-то склонившись.

— Я стараюсь не отвлекаться, — ответила Элишка. — Хотя иногда за окном проносится что-то, ради чего не жалко отвлечься.

Он взглянул на неё поверх колеса.

— Это про меня?

— Это про велосипед, — улыбнулась она. — Но я могу сделать вид, что про вас.

Якуб засмеялся. Громко, неожиданно, как смеются, когда не ждали, что станет весело.

Она вела разговор, как вела бы механизм: с лёгкими касаниями, не давая ходу замедляться. Она помнила, что он скажет «простите», и приготовила ответ. Помнила, что он глянет на телефон, и заранее задала вопрос, чтобы он забыл посмотреть. Помнила, что он любит острые шутки, потому что вчера при слове «кукушка» у него дрогнул уголок губ, и теперь сыпала остротами, как мастерица, которая знает, где у зрителя слабое место.

За сорок минут они успели поговорить о велосипедах, о том, что в Бржезове слишком много холмов для нормальной жизни, о том, как пани Мирослава печёт булочки, словно проповедует. Якуб рассказывал смешные истории про заказчиков. Про старуху, которая каждый раз, получив посылку, требовала проверить её на подлинность. Про бизнесмена, оставившего в рюкзаке курьера контрабандный сыр. Элишка смеялась в нужных местах. Она ни разу не ошиблась, ни на слове.

И именно это начало её беспокоить.

— Знаете, — сказал Якуб, надевая колесо на раму, — с вами очень легко.

— Спасибо.

— Даже странно. Обычно я при людях говорю то, о чём потом жалею. А с вами как будто знаю, чем всё закончится.

Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Но внутри у неё что-то неприятно зазвенело, как звенит ложка, упавшая на плитку.

Потому что он был прав. Он знал, чем всё закончится, но не потому, что был с ней, а потому, что она подталкивала его туда, куда ей было нужно. Он вовсе не открывался. Это она открывала его, как часовщик открывает крышку чужих часов, чтобы посмотреть, как они устроены.

— Вы как будто заранее всё знаете, — вдруг сказал Якуб, чуть склонив голову. — Что я отвечу. Что спрошу. У меня странное чувство. Как будто мы уже разговаривали.

— Просто я хороший собеседник, — слишком быстро ответила Элишка.

— Нет, — он покачал головой. — Дело не в этом.

Он не договорил. Телефон в его кармане завибрировал, и Якуб, привычно извиняясь, бросился к выходу.

— Мне надо бежать! Простите. Правда, простите. Было… было очень хорошо.

Колокольчик звякнул в до-диез.

Элишка осталась в центре мастерской с руками, на которых остались следы чёрной смазки. Ей следовало радоваться. Она поговорила с Якубом сорок минут и ни разу не опозорилась. Она сделала всё правильно.

Только почему-то правильность не принесла ни малейшего удовольствия.

В кармане её фартука тихо тикали часы. Они тикали теперь немного иначе, и Элишка подумала, что, может быть, они смеются над ней. Но потом решила, что это просто механизм: у механизмов нет ни чувства юмора, ни совести, ни привычки смотреть людям в глаза.

В половине шестого явился господин Грубеш из комиссии, суровый, как тарелка с овсянкой. Он принял корпус, чертежи и сертификат на механизм, расписался и ушёл, ничего не сказав.

Работа была сдана. Всё получилось. Всё получилось именно так, как должно было.

Элишка вышла на набережную, где вечернее солнце лежало на воде тонкой золотой плёнкой, и вдруг отчётливо поняла: если часы и правда умеют возвращать вчера, то у неё есть шанс, и совершенно неизвестно, что с ним делать.

Она знала теперь, чего хочет. Но не знала, как этого добиться, не став при этом той, кого он не узнает.