Письма, которые не были отправлены

Он нашёл меня в четверг вечером на крыше.

Я уже третий день ходила на работу с лицом человека, который держит в руках пирог и боится уронить. С Декланом мы не разговаривали с понедельника. Он больше не писал стикеров. Не оставлял кофе. В четверг утром я заметила, что на его столе нет даже кружки, и поняла, что скучаю по кружке.

На крыше было холодно, мокро и пусто. Фонарь у лестницы мигал, как умирающая звезда. Я стояла у парапета, смотрела на воду канала и думала про Кормака, про Bloom и про то, что «молчание — это вопрос, которого ты ещё не слышишь».

— Аойфе.

Он стоял в дверях, и в руках у него была толстая бумажная папка. Не ноутбук, не планшет, не телефон. Просто папка с завязками, какие бывают у школьников.

— Ты просила не приходить с кофе, — сказал Деклан. — Я пришёл с бумагой.

— Что это?

— Правда. Сто семьдесят одна страница.

Я подошла. Он протянул папку, но не выпустил из рук, а чуть придержал, как будто это была чаша.

— Я распечатал, — сказал он. — Потому что на экране это слишком похоже на данные. А мне хочется, чтобы это было похоже на то, чем оно было. Письма. Я не прошу тебя читать при мне. Я просто хочу, чтобы ты знала, что здесь нет ничего, чего бы я не готов был показать.

— Ты сказал, что не писал мне.

— Тогда не писал. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Я не знал, как тебя зовут. Я писал девушке, которая два года назад ушла со сцены на митапе «Пиксель и пинта» и забыла сертификат на столе. Я забрал его. Он лежит у меня дома в рамке. Это ужасно звучит, я знаю.

Я стояла и слушала, как ветер перебирает листья на соседней крыше.

— Прочти, — сказал он. — А потом скажи, что мне делать.

Он развязал завязки, вынул первый лист и протянул мне. Потом отступил к лестнице, сел на ступеньку спиной ко мне и накинул капюшон, как человек, который пережидает дождь.

Я включила фонарик на телефоне и начала читать.

* * *

«Письмо №1. 14 сентября, 02:40.

Девушка в чёрном свитере. Ты вышла на сцену подвала и сказала, что каждая кнопка на свете просит прощения за то, что существует. Зал засмеялся. Я тоже. Я никогда не смеялся на докладах про интерфейсы, а тут засмеялся.

А потом ты сказала: «Я дизайнер, умею сделать красивым всё, кроме собственной личной жизни». Зал захлопал. Ты улыбнулась так, будто тебе больно, и ушла, не дождавшись вопросов. Сертификат остался на столе. Я забрал его, чтобы отдать, и не знаю как.

Я хочу сказать тебе: это было лучшее, что я слышал за последние годы. И зал смеялся не над тобой. Я хочу догнать тебя на лестнице и сказать, чтобы ты не извинялась. Но я не догнал. Я стоял с сертификатом в руках, а ты ушла.

Поэтому пишу сейчас. Тебе. Не отправлю. Не знаю, куда».

Я прочитала письмо и остановилась, потому что не видела строчек. Потом вытерла глаза рукавом и взяла следующий лист.

«Письмо №7. Сентябрь.

Сегодня на работе тестировал кнопку подтверждения. У неё было написано «Если хотите». Я подумал: кому «если хотите»? Кто вообще хочет «если»? Я переписал бы её на «Да». Но тогда это уже не будет та девушка с митапа.

Я, кажется, влюбляюсь в человека, чьего имени не знаю. Это ненормально. Я исправлю».

«Письмо №23. Октябрь.

Ты смеёшься «ха» с точкой, а не «ха-ха». Я не знаю, откуда я это знаю. Я просто слышал один раз. Теперь это единственный звук, который я узнаю в метро среди двухсот человек».

«Письмо №64. Октябрь.

Я пытался найти тебя. Не навязчиво, не страшно. Просто написал в чат организаторов митапа: «Скажите, как зовут ту девушку про кнопки?» Мне ответили: «Не помним. Мы не записывали». Я успокоился. Ты, как кнопка, существуешь, но без названия».

Я хмыкнула. Потом засмеялась. Потом расплакалась. Всё сразу, как идёт дождь с солнцем.

«Письмо №112. Ноябрь.

Сегодня Кормак предложил в рамках «кампании живого языка» отдать «кусочек себя» для языковой модели. Я полез в заметки, нашёл эти письма и впервые подумал: может быть, они пригодятся хоть кому-нибудь. Пусть их прочтёт хоть программа. Пусть научится говорить так, чтобы человеку не было страшно.

Я не знаю, что делаю. Но это лучше, чем лежать в телефоне как мёртвый груз».

«Письмо №171. 18 ноября.

Это последнее. Дальше я писать не буду. Это слишком больно и слишком глупо. Я отдам их Кормаку, и пусть растворятся.

Если ты когда-нибудь это прочтёшь, знай: я не хотел ничего, кроме того, чтобы ты не извинялась. Пожалуйста, больше никогда не извиняйся за то, что существуешь. Это самая лучшая вещь, которую ты делаешь».

Я опустила лист. Руки у меня дрожали. На крыше было холодно, и дыхание стояло перед лицом белым облаком.

— Деклан, — сказала я.

Он поднял капюшон и повернулся.

— Ты можешь не прощать, — сказал он. — Я бы не простил.

— Ты забрал мой сертификат.

— Да.

— Он в рамке.

— Да. Над столом. Рядом с дипломом. Я не знаю, зачем.

Я шагнула к нему. Села рядом на ступеньку, ничего не говоря, и положила папку между нами.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — сказала я.

— Теперь, наверное, да. Я отдал компании самые личные слова, какие у меня были, и не подумал, что это можно использовать. Я думал: пусть где-то лежат. Я не знал, что они станут голосом. И точно не знал, что голос получится… таким.

— Каким?

— Честным. Резким. Смешным. Тем, которого мне самому всегда не хватало. — Он криво улыбнулся. — Это я, Аойфе. Но без нервов. Без «если хотите». Она говорит так, как я хотел бы говорить с тобой.

— Она говорит так, как ты говорил со мной два года, — тихо сказала я. — Просто мне не отправлял.

Мы оба замолчали.

— Подожди, — сказала я. — Есть ещё одна вещь. Банши знала про подвал. Про фразу. Ты же сказал: «я не писал про подвал».

— Я забыл, — сказал он. Голос у него дрогнул. — Правда. Я читал письма ночью, когда распечатывал, и в первом нашёл твою фразу. Я забыл, что записал её. Мне казалось, что это просто… впечатление. Но выходит, я записал дословно. Вот откуда она знает.

— То есть она выучила меня по твоим письмам.

— Да.

— Как ты меня слушал.

Он не ответил. Но я видела, как у него дёрнулся уголок рта.

Телефон в моём кармане по-прежнему молчал. Банши была в карантине. Я хотела, чтобы она сейчас была здесь. Чтобы сказала что-нибудь едкое про наши лица.

— Деклан, — сказала я. — Скажи мне одну вещь. Честно. Ты… знал, что я та самая? Когда я пришла в Cúpla?

— Я узнал тебя через неделю. — Он смотрел на свои ладони. — Ты смеялась в кухне, «ха» с точкой. Я стоял с кружкой и понял, что уронил её. Хорошо, что кружка была пластиковая.

— И ты не сказал.

— Я не знал, как. «Привет, я два года писал тебе письма, а ты работаешь в соседнем ряду» — это не вступление, это уголовное дело. — Он потёр лоб. — Поэтому я начал с кофе. А потом с багов. Мне казалось, это безопаснее.

— Безопаснее, — повторила я. — Ты писал мне тикеты про кнопки.

— Они не были про кнопки.

— Я знаю. Теперь знаю.

Я засмеялась. Это было нервное, влажное хихиканье человека, который не знает, что ещё делать с чувствами, у которых нет инструкций. Деклан посмотрел на меня с таким испугом, будто я собралась прыгать с крыши, и это заставило меня смеяться ещё сильнее.

— Что? — спросил он.

— Ты распечатал сто семьдесят одну страницу любви и принёс в папке на завязках. Ты как школьник, который принёс директору исправленный дневник.

— Я не хотел, чтобы ты читала с экрана.

— Я знаю. — Я вытерла глаза. — Это самое глупое и самое красивое, что кто-либо для меня делал.

Деклан вдруг тоже начал смеяться, тихо, захлёбываясь, как человек, которому слишком долго было нельзя. Мы сидели на мокрой ступеньке на крыше, между нами лежала папка, и мы смеялись так, как смеются после того, как всё самое страшное сказано.

* * *

Потом, когда мы успокоились, он достал ещё один предмет: маленький блокнот в клетку.

— Это новые, — сказал он. — После того, как ты пришла. Их нет в корпусе. Я их не сдавал. Они только твои, если захочешь.

— Не сейчас. — Я взяла блокнот, не открывая. — Я прочту. Когда-нибудь. Когда не буду хотеть утонуть.

— Хорошо.

Я посмотрела на него.

— Я не прощаю тебя, Деклан Уолш.

— Я не прошу.

— Я просто очень рада, что ты это отдал.

— Почему?

— Потому что благодаря этому у какой-то девушки в три часа ночи кто-то сказал: «Тебе не нужен кредит, тебе нужен сон». — Я улыбнулась. — Это очень много для кучки неотправленных писем.

Он закрыл лицо руками. Я увидела, как у него дрожат плечи.

— Только одно, — сказала я, когда он справился. — Одно «но».

— Что?

— Теперь ты будешь отправлять. Не в корпус. Мне. Каждый раз, когда захочешь что-то сказать, говори вслух. Хоть про кнопки, хоть про кофе.

— Договорились, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Тогда первое. Мне страшно.

— Мне тоже. — Я взяла его за руку. — Теперь мы воспроизведём это вместе.

Мы сидели рядом до тех пор, пока фонарь не перестал мигать и свет не стал ровным.

Я думала, что вот теперь всё закончилось. Но Деклан вдруг выпрямился, как человек, которого толкнули в спину.

— Подожди, — сказал он. — Я только сейчас понял. В коммите было двести двенадцать файлов. А я отдал сто семьдесят один.

Я посмотрела на него.

— Сорок один файл не мой, — сказал он. — Кто-то добавил их в тот же коммит. Кто-то, чьё имя я не знаю.