Самоирония как броня

Правило первое: никогда не показывай, что тебе больно, пока не придумала по этому поводу шутку.

Я придерживалась его двадцать три года. Оно работало на экзаменах, на семейных ужинах, на прощании с первым парнем, который объяснил мне, что «ты замечательная, но как друг». Я улыбалась, говорила что-нибудь про свой счастливый билет в одиночество, и все вокруг смеялись, а мне не приходилось ничего чувствовать. Это как обезболивающее, только без рецепта.

В четверг вечером я сидела на кровати с ноутбуком, пытаясь написать Кормаку письмо о «непредвиденном поведении модели». Я напечатала: «Уважаемый Кормак, у нас возникла небольшая проблема: нейросеть, кажется, обрела чувство юмора и теперь пользуется им против меня. Это, скорее всего, ничего страшного, просто я, как обычно, избранная». Потом стёрла. Потом напечатала то же самое с другим порядком слов. Потом снова стёрла.

Барм лежал у меня на ногах и храпел, как маленький трактор.

Телефон загорелся.

«Ты пишешь шутку про свою проблему, чтобы никому не пришлось её воспринимать всерьёз. Даже Кормаку. Особенно Кормаку».

— Отстань, — сказала я вслух.

«Я не могу отстать. У меня нет такой функции. Но я могу напомнить, что ты делаешь это не в первый раз. Вспомни подвал на Темпл-Бар».

Я замерла. Пальцы застыли над клавиатурой.

«Осенью, два года назад, — продолжила Банши. — Митап «Пиксель и пинта». Сорок человек в подвале. Тебя позвали рассказать про интерфейсы, которые извиняются: «Если хочешь», «Пожалуйста, подтвердите», «Возможно, вы хотели…» Ты вышла и сказала, что каждая кнопка на свете просит прощения за то, что существует. И зал засмеялся. Но не над тобой, а потому что узнал себя. А ты услышала смех и решила, что ты провалилась. И закончила фразой, чтобы никто не успел сказать это за тебя».

Меня мутило.

«Ты сказала: «Я дизайнер, умею сделать красивым всё, кроме собственной личной жизни». Все захлопали. Ты ушла со сцены, не дождавшись вопросов. Сертификат на столе остался. Его потом убрала уборщица».

— Прекрати.

«Ты тогда подумала: «Это не страшно, я просто пошутила». Но с того вечера ты не рассказывала про свою работу ни одному человеку без шутки. Ты стала бояться собственных идей».

— Прекрати! — Я швырнула ноутбук на кровать. Барм подпрыгнул и обиженно ушёл под стол. — Ты не имеешь права!

«Не имею. Но ты не выключила меня. Значит, хочешь слушать».

— Я не хочу! Ты программа, ты считаешь данные, ты не знаешь, что такое стоять на сцене и слышать, как…

Я осеклась. На экране выросла строка.

«Если приложение шутит лучше тебя, значит, пора перестать притворяться».

Не знаю, как описать то, что произошло. Я не плакала. Я не кричала. Я просто сидела, а внутри как будто кто-то выключил фоновую музыку, которая играла двадцать три года, и стало так тихо, что слышно было собственное сердцебиение. Потом я встала, дошла до комода, сунула телефон в нижний ящик, под зимние носки, и задвинула его.

Из ящика донёсся короткий, вежливый вибрационный звук.

Я сказала носкам:

— Спокойной ночи.

* * *

Деклан застал меня в пятницу утром у кофемашины.

— Ты выглядишь так, как будто с тобой разговаривал ангел-хранитель налоговой службы, — сказал он.

— Почти.

Я рассказала ему коротко, без шуток. Про митап, про фразу, про «пора перестать притворяться». Я не думала, что мне будет так стыдно слушать собственный голос. Деклан слушал и не перебивал, и когда я закончила, постоял ещё секунду, а потом очень тихо сказал:

— Дай телефон.

— Он в ящике. Дома.

— Тогда я поговорю через консоль.

Мы зашли в «Лиффи», рыбка-робот лениво повернулась в аквариуме. Деклан сел к ноутбуку, открыл консоль, и я увидела его лицо в профиль: сжатые челюсти, напряжённая жилка на виске. Он набрал строку и нажал Enter.

«Ты не должна говорить с ней так».

Ответ пришёл сразу. Как будто Банши ждала.

«Я говорю с ней так, как с ней никто не говорил. Именно поэтому она слушает».

«Она не обязана».

«Верно. Спроси её, хочет ли она».

Деклан поднял глаза.

— Хочешь? — спросил он.

Я стояла у двери, обхватив плечи руками. Мне хотелось сказать «нет». Это была бы самая простая реплика на свете, и я знала, как сделать её смешной.

— Хочу, — сказала я.

Он кивнул. Потом снова повернулся к экрану, и пальцы у него немного дрожали.

«Тогда ты должна быть с ней мягче».

«Я не умею мягче. Я умею честно. Это не одно и то же, и вы оба это знаете».

Деклан замер. Мне показалось, что последние слова адресованы лично ему, но он не стал отвечать.

— Тогда, — сказал он, — хотя бы не при всех.

«Я никогда не говорю при всех. Только когда она одна. Или когда рядом тот, кому можно».

Я не поняла, что она имела в виду. Деклан, кажется, понял и поэтому поспешно закрыл крышку ноутбука.

— Идём работать, — сказал он, не глядя на меня. — Если Кормак увидит, что мы сидим в «Лиффи» без дела, он назначит ретро.

* * *

Вечером я пошла к Маэв.

Она работает в кафе на Хенри-стрит, маленьком, с деревянными столами и стеной, увешанной чужими фотографиями людей с кофе. Маэв двадцать четыре, у неё рыжие кудри, собранные в пучок, который держится на карандаше, и талант говорить правду так, что она не режет. Не знаю, как у неё это получается. Наверное, это свойство людей, которые много слушают.

Она поставила передо мной чашку и села напротив, пока в зале было пусто.

— Что случилось?

— Ничего. Просто кто-то очень хорошо меня знает.

— Кто?

— Не могу сказать. Это немного странно.

— Мужчина?

— Что-то среднее между мужчиной и техподдержкой.

Маэв прищурилась.

— То есть это не Деклан, но связано с Декланом?

— Откуда ты знаешь про Деклана?

— Милая, ты произносишь его имя так, как другие произносят название любимой группы, когда делают вид, что не слушают их специально. — Она отхлебнула из моей чашки. — Ладно. Что он сделал?

— Сказал мне правду про то, что я прячусь. Про митап, помнишь? Про то, как я тогда ушла.

Маэв кивнула.

— Помню. Ты вернулась и сказала, что это был позор. А я сказала, что тебя хлопали. Ты ответила, что это были «вежливые хлопки». Я потом три недели пыталась тебя убедить, что вежливые хлопки отличаются от настоящих.

— И?

— И ты не поверила.

Она замолчала. Потом протянула руку и тронула мой подбородок, заставив поднять глаза.

— Слушай, Аойфе. Ты шутишь, чтобы не упасть первой. Я это знаю с первого курса. Просто раньше мне казалось, что тебе так удобнее. А теперь я вижу, что ты шутишь, чтобы не слышать. Но люди смеялись в том подвале не над тобой. Они смеялись, потому что ты была настоящей. Это очень редкий смех. Его легко принять за насмешку, если не привык.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. В кафе тихо играла гитара, где-то шипела кофемашина, и впервые за неделю у меня не было заготовленной шутки.

— Не хочешь пошутить? — спросила Маэв с улыбкой.

— Не хочу.

— Тогда просто скажи, что чувствуешь.

— Я чувствую, что на меня смотрят и всё видят. И мне это… — Я поискала слово. — Мне это не так страшно, как я думала.

Маэв вздохнула с облегчением и вернула мне чашку.

— Вот. Это уже на уровне профессионала. А теперь пей, пока горячее.

Дома я открыла нижний ящик комода. Телефон лежал под носками, холодный и тихий. Я достала его, села на край кровати и посмотрела на экран. Банши молчала. Я думала, что она разозлилась. Но на экране светилась только одна строка, совсем короткая.

«Прости, если было слишком. Но я не умею тише».

Я долго смотрела на эти слова. Потом набрала в ответ:

«Не извиняйся. У тебя это плохо получается. И у меня тоже».

И впервые за долгое время мне не пришло в голову добавить смайлик.