Выбор

Мы вышли на верхнюю палубу, потому что в рубке нечем было дышать.

Ветер немного стих. Не метель, а уже мелкий колючий снег, который сыпал косо и редко. Сквозь него были видны огни причала, длинная белая полоса прожекторов на воде, и тёмные скалы по бокам бухты, нависшие, как старые стражи. До пирса оставалось минут сорок. Может, меньше.

Мы стояли у поручня рядом. Лив держала в руках термос, как ребёнок держит игрушку, а я смотрел на воду и не боялся.

Это было новым: смотреть на воду и не бояться.

— Я хочу сказать тебе, что я решил, — произнёс я.

— Слушаю.

— На причале будет Сунде, Стрём, лёнсман и люди. Они скажут, что ты больная, что ты опасна, что тебя нужно вернуть опекуну. Они скажут это так уверенно, что любой, кто стоит рядом, поверит. Единственное, что способно их остановить, это свидетели. Много свидетелей. Гуннар, Эмиль, Свен. Я. Врач, который подтвердит, что ты в здравом уме. Тот самый врач, который подписал протокол.

— Оддвар…

— Дай договорить. — Я повернулся к ней. — Я встану на пирсе перед всеми и скажу вслух: семь лет назад я подписал ложный документ. Я видел машину Сунде. Я видел туфлю и чемодан. Я знал, что что-то не так, и промолчал. Пусть слышит лёнсман. Пусть слышит каждый. Если я скажу это при свидетелях, Сунде уже не сможет использовать моё молчание против тебя. Он потеряет главное оружие.

— И ты потеряешь лицензию.

— Да.

— И работу.

— Скорее всего.

— И, возможно, пойдёшь под суд.

— Возможно.

Лив долго молчала. Термос в её руках слегка дрожал.

— Нет, — сказала она.

— Лив…

— Нет, Оддвар. Я не позволю. — Она шагнула ближе. В свете прожекторов её лицо было почти прозрачным. — Ты хочешь заплатить за каждый из этих семи лет сразу, на глазах у всех, как в театре. Это красиво. Это даже благородно. Но это не нужно мне.

— А что нужно?

— Мне нужен тот, кто останется. — Голос её сорвался, и она прикусила губу. — Ты понимаешь? Я семь лет сидела в белой комнате и мечтала, что кто-то придёт. Я не мечтала, чтобы кто-то сгорел ради меня. Если ты сядешь, если тебя лишат всего и отнимут, что мне с этого? Я выиграю суд и останусь одна? Мне не нужна жертва. Мне нужен ты.

Что-то у меня внутри сломалось, но не так, как ломается от боли. Скорее как трескается лёд, под которым давно текла вода.

— Я боюсь, — признался я. — Я боюсь, что если не искуплю, то никогда не смогу посмотреть тебе в глаза.

— Ты смотришь мне в глаза сейчас.

— Это не одно и то же.

— Оддвар. — Она положила ладонь мне на грудь, туда, где билось сердце. — Вина не смывается наказанием. Она смывается тем, что ты делаешь дальше. Ты можешь рассказать правду, всю, до последнего слова. Только не бросаться в огонь. Расскажи так, чтобы тебя услышали: через адвоката, через суд, через Рагну с её записями. Пусть закон работает. Но не отдавай себя на растерзание только потому, что тебе так легче.

— Легче?

— Конечно легче. Страдать всегда легче, чем жить.

Я не нашёл ответа. Она была права, и это было невыносимо, потому что ложь о собственном искуплении приносила хотя бы ясность, а жизнь не давала ничего, кроме выбора.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я скажу всё, но не так. Не как смертник. Я скажу, потому что это правда. И останусь.

— Обещаешь?

— Ты же просила никаких обещаний.

— Это единственное, которое я разрешаю.

Я взял её лицо в ладони. Она была такой лёгкой, что мне вдруг стало страшно, как будто она могла рассыпаться. Но она не рассыпалась. Она подняла глаза, и я увидел в них то, что видел семь лет назад на досках сарая, в свете керосиновой лампы, когда мы ещё не знали, как всё кончится.

— Обещаю, — сказал я.

Мы поцеловались. Не так, как целуются влюблённые в романах. Осторожно, коротко, как люди, которые боятся спугнуть то, что нашли. Губы у неё были холодные и соленые от снега, и в этот момент всё остальное, Сунде, Стрём, лёд, ночь, перестало существовать. Остались только двое на мокрой палубе и вода, которая больше не казалась врагом.

Когда мы оторвались друг от друга, где-то над нами хлопнула дверь, и на трапе показался Гуннар. Он остановился, увидел нас, неловко кашлянул и сделал вид, что рассматривает облака.

— Простите, — сказал он. — Через полчаса швартовка. Хочу сказать… — Он помолчал. — Что бы ни случилось на причале, Эмиль и Свен будут с вами. Я с ними поговорил. И я сам. Я встану рядом.

— Гуннар, это не твоя битва, — сказал я.

— Моя, — коротко ответил он. — Просто семь лет опоздала.

Он ушёл, тяжело ступая. Лив прижалась щекой к моему плечу.

— Знаешь, — прошептала она, — я думала, что страшнее всего будет встретиться с ним. А оказалось, что страшнее всего было бы встретиться с собой, если бы я сдалась.

Паром развернулся к причалу. Прожекторы ударили в лицо, и в их ослепительном свете на берегу зашевелились тёмные фигуры.