Диспетчер

В час ночи антенна на мачте упала совсем.

Эмиль доложил об этом без паники, с сосредоточенным лицом человека, привыкшего к поломкам: «Обломило. Ветром. Лежит на крыше рубки». Гуннар только кивнул. Связи не было уже давно, и теперь это стало фактом, а не слухом.

Но в салоне, на вешалке, висела моя рация, и я знал, что у неё есть собственная, слабая, но живая коротковолновая антенна. Пока паром ползал под самым берегом, вдоль скал, она могла поймать то, что не поймает мачтовая. Я забрался с рацией на верхнюю палубу, привязал себя ремнём к поручню, чтобы не сдуло, и вызвал Рагну.

Трижды в ответ шипел эфир. На четвёртый раз сквозь треск прорвался голос.

— …ддвар. Оддвар, ты меня слышишь? Слышишь? Говори!

— Слышу, Рагна! Громко не нужно, я рядом с антенной!

— Господи. Я уже двадцать минут вызываю по всем каналам. Слушай меня внимательно и ничего не говори, пока я не закончу. У меня мало времени, связь сыплется.

Я прижал рацию к уху, и ветер тут же забил её колючим снегом.

— «NGER H», — продолжала Рагна. — Я нашла. Ингер Холм. Это пациентка частного пансионата «Вестлия», на перевале, выше Согнефьелля. Сегодня в семь вечера они подали заявление о побеге. Тридцать четыре года. Диагноз: диссоциативное расстройство, возможна опасность для себя и окружающих. Описание: тёмные волосы, шрам над правой бровью. Совпадает.

— Это она.

— Это ещё не всё. Заявление подал главный врач, Халвор Стрём. А в графе «законный опекун» стоит… — Рагна сделала паузу, и по этой паузе я понял всё. — Торбьёрн Сунде.

— Я знаю.

— Что значит «знаю»?

— Потом объясню. Что ещё?

Помехи заглушили слово или два. Я прижал рацию плотнее.

— …вышли из «Вестлии» вместе, около одиннадцати, — говорила Рагна. — Сунде и Стрём. На машине Стрёма. Я позвонила в дорожную службу, проверяла, кто ехал по перевалу. Они ушли на спуск и свернули к Вангснесу, чтобы пересечь фьорд, но паром ушёл, и они поехали в объезд, по нижней дороге. Лавина её не закрыла, она длиннее. Сунде будет на причале в Балестранде часам к трём, не позже.

— Мы придём к четырём.

— Значит, ждать будут. — Голос Рагны стал жёстче. — И ещё. Лёнсман Берг уже там. Сунде позвонил ему сам, сказал, что возможна опасная ситуация с больной родственницей, и попросил выставить людей у причала. Берг согласился. Я ему перезванивала, он отвечал уклончиво. Оддвар, я не знаю, на чьей он стороне. Может, он честный дурак, которого использует Сунде. А может, нет. Не доверяй ему, пока не убедишься.

— Понял.

— Теперь слушай главное. — Её голос на секунду пробился чисто, как луч. — Я всю ночь пишу эфир. Каждое слово, твоё, моё, всё. Это моя работа, но сегодня я делаю это по другой причине. Я позвонила одному человеку. Не спрашивай, кому. Скажу только, что у меня есть двоюродная сестра в Бергене, а у неё есть знакомые там, где нужны именно такие записи. Копию я уже отправила по закрытой линии. Если с вами что-то случится, это не пропадёт.

Я не нашёл слов. Стоял на продуваемой палубе, привязанный к поручню, и чувствовал, как у меня перехватывает горло.

— Рагна…

— Ничего не говори. Ты любил её, правда?

Вопрос ударил так неожиданно, что я чуть не уронил рацию.

— Как ты узнала?

— Двенадцать лет в диспетчерской, Оддвар. Я слышу голос, когда человек говорит о ком-то, кого любит. Он у тебя изменился ещё в первую минуту, когда ты сказал «она не говорит». — Короткий смешок, сухой, как хруст ломающейся ветки. — А теперь иди к ней. И держись. Я буду здесь, пока линия не оборвётся.

Она отключилась. Я постоял ещё секунду, глядя, как снег тает на экране рации, потом отвязал ремень и пошёл вниз.

В салоне горел тусклый свет. Лив сидела на скамье, обхватив колени, и смотрела в окно. Рядом, у стены, примостился Эмиль и осторожно, как ребёнку, подавал ей термос. Она взяла кружку обеими руками.

Я рассказал ей всё, что узнал. Про «Вестлию», про заявление о побеге, про Сунде и Стрёма на нижней дороге. Про лёнсмана. Про записи Рагны. Лив слушала молча, и по мере рассказа лицо её менялось: страх, потом злость, потом что-то странно похожее на облегчение.

— Они объявили меня опасной, — сказала она наконец. — Значит, никто не удивится, если со мной что-то случится.

— Не случится.

— Оддвар. — Она посмотрела на меня. — Ты не понимаешь. Они не будут стрелять. Они всё сделают тихо, по бумагам. Скорая приедет, меня увезут, и на этом всё. Мне нужно что-то, что будет сильнее их бумаг. Доказательство.

— Сарай, — сказал я.

— Да. — Она коротко кивнула. — Всё, что я собрала. Если оно ещё там. Если они за семь лет не нашли.

— Они не знают о нём. О нём знали только мы двое.

— Ты уверен?

Я открыл рот и закрыл. Ключ был зашит в кармане её платья. Платье семь лет пролежало где-то в «Вестлии», и никто его не вскрыл.

— Как он у тебя оказался? — спросил я.

Она помолчала. Потом очень тихо ответила:

— Карман зашила я сама, в тот вечер, на пирсе, пока ждала тебя: боялась потерять. А три недели назад мне вернули это платье. Сказали, что надо «стимулировать память». Я нашла ключ только вчера, на ощупь, и не поверила. Мне показалось тогда, что кто-то забыл его вынуть. А теперь я думаю: может, не забыл.

В салоне стало очень тихо.

Кто-то хотел, чтобы я нашёл этот ключ сегодня. Кто-то в «Вестлии». Кто-то, кто знал о сарае, знал обо мне. И позволил ей уйти.

— Ты думаешь, ночная сестра? — спросил я.

— Или кто-то выше. — Лив поставила кружку на колени. — Но кто бы это ни был, он или она хотел, чтобы мы добрались до берега первыми. Что-то в этом не складывается, Оддвар. Слишком гладко.

Я думал о том же. Слишком гладко. Метель, открытая дверь, брошенная связка ключей, лавина, которая закрыла дорогу в нужное время. Всё сходилось на одной точке, на этом пароме и на этом рейсе, и мне вдруг стало холодно не от ветра.

Нас не просто преследовали.

Нас вели.