Лёд

Удар пришёл снизу. Пол салона подпрыгнул, скамьи поехали, термос слетел со столика и покатился по полу. Лив вскрикнула, и я прижал её к себе, чтобы она не упала, а потом всё стихло. Не сразу, а постепенно, как затихает колокол: гул двигателя оборвался, сменился булькающим кашлем, и наступила тишина.

Страшная, чужая тишина.

Паром перестал двигаться вперёд. Он просто качался на волнах, как пробка.

— Оставайся здесь, — сказал я, подхватил сумку и выбежал из салона.

На лестнице я столкнулся с Эмилем. Парень летел вверх по ступеням, круглые глаза, на щеке царапина.

— Лёд, — выдохнул он. — Забило приёмники забортной воды. Свен говорит, двигатель перегреется через десять минут, если не прочистим. Гуннар зовёт всех вниз!

Машинное отделение парома оказалось узким железным колодцем, в котором пахло горячим маслом и солёной сыростью. Старый механик Свен, жилистый, лысый, с руками как клещи, уже лежал на животе у люка, пытаясь достать что-то длинным ломом. Рядом стоял Гуннар и светил фонарём.

— Ледяная шуга, — коротко бросил Свен, не оборачиваясь. — Ночью вода переохладилась, набивает в решётку, как каша. Нужны руки. Много рук.

Мы работали втроём, потом вчетвером, когда Эмиль присоединился. Я лежал на мокром железе, вцепившись в ледяную решётку, и вырывал куски слежавшейся шуги, а они уходили в чёрную воду с тихим плеском. Руки онемели. Спину сводило. Где-то над головой трещали балки, и паром медленно, неотвратимо разворачивало бортом к волне.

— Если нас положит боком, — сказал Свен, — всё. Перевернёт.

— Не положит, — буркнул Гуннар.

Он стоял над нами и держал фонарь неподвижно, как факел. Лицо его в этом свете казалось вырезанным из старого дерева.

Минут через двадцать мотор чихнул, плюнул паром и снова застучал. Не так бодро, как раньше, с натужным хрипом, но живой. Свен вытер лоб чёрной ладонью и впервые за всё время посмотрел на меня.

— Идти будем медленнее, — сказал он. — Узлов пять, не больше. А если ещё забьёт, встанем совсем.

— Сколько до берега при пяти узлах?

— До рассвета доберёмся. К четырём, к половине пятого. Если повезёт.

Я кивнул. Четыре часа вместо двух. Теперь Сунде мог не торопиться: ему выгоднее ждать, пока мы сами придём к нему.

Эмиль и Свен ушли проверять трюм. Мы остались вдвоём с Гуннаром, и в этой грохочущей железной коробке вдруг стало очень тихо. Он поставил фонарь на ящик и опустился на какую-то бочку. Огромный, сгорбленный, мокрый.

— Оддвар, — сказал он. — Я тебе соврал.

Я стоял и ждал.

— В рубке. Когда сказал, что не знал, что она жива. Это не так.

Вода капала где-то в темноте. Раз, два, три.

— В то утро, семь лет назад, я вёл первый рейс. Шесть пятнадцать, ещё темно. Подошёл к причалу и увидел машину Сунде у самой кромки. Двигатель работал. Я хотел посигналить, но тут задняя дверь открылась, и он сам, Торбьёрн, вынес на руках женщину. Завёрнутую в плед. Она была без сознания, но дышала. Голова откинулась, и я увидел лицо. — Он замолчал, и голос его стал хриплым. — Лив. Я знал её с детства. Её отец был моим другом. Я носил её на плечах на празднике.

Я не двигался. Не мог.

— Он посмотрел на меня. Прямо. Через стекло рубки. Просто посмотрел. Я стоял там с кружкой кофе в руке и понимал, что вот сейчас надо что-то сделать. Выскочить. Закричать. Позвонить Бергу. Что угодно. А он смотрел и ничего не говорил. Потом положил её на заднее сиденье, сел за руль и уехал. А через неделю я получил премию. Тридцать тысяч. Без объяснений. И я взял.

— Гуннар…

— Я не прошу прощения, — перебил он. — Мне нечем его просить. Я просто хотел, чтобы ты знал. Ты думал, что ты один такой, кто промолчал. Нас двое. Может, и больше.

Мне хотелось ударить его. Ударить так, чтобы рухнул на железный пол. Но сил не было, да и бить было некого: передо мной сидел человек, который семь лет носил в себе то же, что и я, и тоже притворялся, что это ничего не весит.

Мы были одинаковыми. В этом заключалась самая страшная правда: двое мужчин, каждый из которых мог её спасти, и каждый выбрал спокойный сон.

— Она здесь, — сказал я. — Она всё слышит. Ты скажешь ей сам.

— Знаю.

Мы поднялись по трапу и вышли в коридор. Лив стояла в дверях салона, закутанная в плед, бледная, с мокрыми от снега волосами: наверное, выходила на палубу. Я не знал, сколько она слышала. По её лицу понять было нельзя.

Гуннар остановился в трёх шагах. Он снял шапку, хотя в коридоре было тепло, и тихо произнёс:

— Лив.

Она смотрела на него долго.

— Дядя Гуннар, — сказала она.

Он издал странный звук, не то всхлип, не то выдох, и закрыл лицо рукой.

— Я видела тебя тогда, — продолжала она ровным голосом. — В машине. Сквозь полусон. Ты стоял на палубе с чашкой. Я хотела позвать, но не могла открыть рот. — Она сделала шаг вперёд. — Я думала об этом семь лет. Что ты видел и не помог. Что ты не мог не видеть.

— Я знаю, — сказал Гуннар сквозь пальцы. — Прости. Господи, прости.

— Прощать не буду, — спокойно ответила Лив. — Пока. Но если сейчас сделаешь то, что нужно, возможно, смогу когда-нибудь.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые.

— Что нужно?

Лив повернулась ко мне, и впервые за ночь я увидел в её лице что-то, чего не было раньше: твёрдость. Холодную, стальную, как лёд на воде.

— Довезти нас до берега, — сказала она. — И не сообщать Сунде ни слова. Ни одного. Даже если он будет угрожать. Даже если спросит, где его жена.

Гуннар молча кивнул. И в этом кивке было больше, чем в любой клятве.

Мы стояли втроём в узком коридоре, каждый со своим стыдом, и паром шёл сквозь тьму на пяти узлах, всё ближе к берегу, где нас уже ждали.