Единственный путь

Рагна перезвонила через четыре минуты. За это время я успел дважды перемерить женщине пульс и один раз поймать себя на том, что смотрю на неё дольше, чем нужно.

— Нашла, — сказала Рагна. — Слушай внимательно. Больница в Согндале отрезана, дорогу не откроют до утра, а вертолёт не поднимется, пока не стихнет ветер. Но в Балестранде есть врач, он сегодня на дежурстве. Там медпункт с койками, есть генератор и всё, чтобы продержать человека до рассвета. Единственный способ туда попасть через фьорд, на пароме.

— Он ещё ходит?

— Последний рейс уходит из Вангснеса в десять. Капитан согласился подождать, если ты успеешь, но не дольше. Видимость на воде почти нулевая, и если он выйдет позже, то не выйдет вообще. У тебя сорок минут. — Она на секунду замолчала. — Я бы сказала «не торопись», но ты всё равно поедешь быстро.

— Я поеду как нужно.

— Это одно и то же, Оддвар.

Я отключил связь и сел за руль.

Дорога вниз к фьорду состояла из семнадцати серпантинов, и ни один из них не прощал ошибок. Я знал её наизусть: летом мы с Кьетилем гоняли здесь на вызовы к туристам, которые падали с обрывов фотографироваться. Но сейчас эти повороты не имели ничего общего с летними. Справа вместо склона зиял чёрный провал, слева вставала стена снега, и между ними лежала узкая полоса укатанного льда, поблёскивающая в свете фар как стекло.

Я закрепил пациентку на носилках, насколько мог, ремнями, пока она не шевелясь следила за моими руками. Укрыл её двумя одеялами и своим флисом, который достал из шкафчика. Мокрое платье пришлось срезать ножницами и спрятать в пакет. Под ним на ней ничего не было, и я старался смотреть только на то, что имело значение для медицины.

А значение имело многое.

Тонкий светлый шрам ниже рёбер справа, давний, ровный, хирургический. Синяки на плечах и предплечьях, не свежие, жёлто-зелёные, старые, как от многократных уколов или захватов. Исхудавшие запястья. На безымянном пальце левой руки светлая полоска незагорелой кожи, след от кольца, которое носили много лет и не так давно сняли.

Я вспомнил полоску на другом запястье. Тогда, в свете ламп, решил, что это след от браслета, но теперь, разворачивая манжет срезанного рукава, нашёл ещё кое-что. В складке ткани застрял обрывок белого пластика шириной в два пальца, с неровным краем. На нём сохранились несколько букв, напечатанных мелким чёрным шрифтом: …NGER H…

Больничный браслет. Такие надевают пациентам в стационаре, чтобы они не путались между палатами. Этот сорвали или перегрызли. Я сунул обрывок в нагрудный карман и пока не стал об этом думать.

— Я довезу вас, — сказал я негромко, хотя она не просила. — До парома двадцать минут, потом ещё столько же на воде. Там врач, там тепло. Вы меня слышите?

Она моргнула. Это был единственный ответ, и мне почему-то показалось, что он значит «да».

Первый серпантин. Колёса мягко пошли влево, я поймал машину на рулевом, как на леске. Второй. Третий. Снег впереди перестал быть белым и стал серым, потом почти чёрным: на каждом повороте вокруг нас смыкалась пустота, как рука.

— Говорить вы пока не обязаны, — продолжал я. — Но если можете, пожалуйста, шевелите пальцами. Любой палец. Я хочу знать, что вы не засыпаете.

Через зеркало я увидел, как она с видимым усилием сжала и разжала правую ладонь. Потом ещё раз.

— Молодец, — сказал я. — Так и продолжайте.

На шестом повороте, у самого обрыва, задние колёса потеряли сцепление. Машина вильнула, как живая, и меня на секунду охватило то самое чувство, которое я знал слишком хорошо: холодная ясность перед тем, как всё сорвётся. Я вдавил тормоз, выровнял руль и почувствовал, как позади что-то стукнуло. Носилки.

— Всё в порядке! — крикнул я. — Держитесь!

Когда машина встала, я обернулся. Женщина лежала так же, как раньше, но её рука, та самая, правая, уже тянулась через проход и вцепилась в край моего сиденья. Не в панике, а твёрдо, будто она решила: вот это мой якорь, я не отпущу.

Я не знал, что на это сказать. Поэтому просто завёл мотор и поехал дальше.

Ей, наверное, было страшно, подумал я. Любому было бы страшно. Но когда я смотрел в зеркало, лицо её не казалось испуганным. Оно выражало что-то другое, что я не мог назвать. Узнавание? Нет. Скорее упрямое ожидание чего-то, что давно должно было случиться.

На восьмом повороте я поймал себя на странной мысли, что её дыхание подстроилось под моё.

— Рагна, — сказал я, нажимая кнопку. — Я спускаюсь. Минут пятнадцать. Передай капитану.

— Передала. — Помехи съели половину фразы. — Оддвар, ещё одно. Я проверила базу по пропавшим за последние сутки в Согне и в Лустре. Ничего. Ни одной женщины подходящего возраста. Она не отсюда, или о ней никто не заявил.

— Или она не хочет, чтобы заявили.

— Что?

— Ничего. Просто мысль.

Я не стал говорить Рагне про браслет. Не знаю почему. Наверное, потому что это превращало случай в историю, а мне хватало и случая.

После двенадцатого поворота склон выровнялся, и впереди показалась дорога вдоль фьорда. Здесь ветер был иным: не вертелся в вихрях, а шёл с воды сплошной стеной, и машину покачивало, как лодку. Слева в просветах метели мелькал чёрный блеск воды, и я заставил себя не смотреть. Старая привычка. Не смотреть на воду по ночам.

— Мы почти на месте, — произнёс я вслух.

И тут услышал её голос.

Это был даже не голос, а хриплый шёпот, у которого не осталось ни интонации, ни силы, только форма слов. Она произнесла что-то, и я не расслышал.

— Что? Повторите, пожалуйста.

Она снова пошевелила губами. Я притормозил, уменьшил обороты, потянулся к ней, не отрывая взгляда от дороги.

— Пожалуйста, громче.

— Сколько… — прошептала она. — Сколько осталось?

— До парома? Минут десять.

— Нет. — Она закрыла глаза. — До десяти.

Я посмотрел на часы на панели. 21:32. Двадцать восемь минут до отплытия.

— Двадцать восемь. Почему вы спрашиваете? Вы знаете про паром?

Ответа не последовало. Её рука разжалась и упала на одеяло. На лице не осталось ничего, ни выражения, ни просьбы, ни страха, лишь странная, почти торжественная усталость.

Двадцать восемь минут. Она могла услышать наш разговор по рации. Могла, вполне. Рагна говорила громко, динамик в салоне работал на полную. Объяснение простое, и я за него ухватился.

Но на семнадцатом повороте, последнем, когда дорога наконец вывела нас вниз, к тёмным силуэтам складов у воды, я подумал о том, что за все годы работы мне ни разу не попадался пациент, который с таким спокойствием спрашивал бы, сколько ему осталось. Не жить. Именно до десяти часов.

Будто он давно знал расписание.