Двадцать один ноль пять

Метель в Согне не начинается. Она просто однажды оказывается везде: в свете фар, в вентиляции, в носу, в мыслях. В шесть вечера я ещё различал горы на той стороне фьорда. К девяти от мира осталось то, что умещалось в конус света перед капотом, метра четыре белого, косо летящего на меня снега.

Я вёл машину скорой по дороге вдоль Согнефьелля на самой малой скорости, на какой она вообще способна ехать, и считал вешки. Оранжевые палки по краю дороги ставят в октябре, чтобы зимой водители не уходили в кювет. Вешка, вешка, вешка. Дворники скрипели, печка гудела, на приборной панели мигала лампочка, которую я собирался показать механикам с августа.

Я был один. Кьетиль, мой напарник, слёг с температурой ещё вчера, замену из Лердаля не прислали: все, кто мог, сидели по домам, и правильно делали. Устав на такой случай прост: один человек в машине — это не бригада, а риск. Но устав писали люди, которые никогда не дежурили в ноябре на высоте девятисот метров, когда связь работает через раз.

— Оддвар, ты там живой? — прохрипела рация.

Рагна Фоссе сидела в диспетчерской в Согндале двенадцатый год и разговаривала так, будто каждый звонок лично ей должен денег. Я любил её за это. Когда ночью весь район сыплется, голос Рагны остаётся единственным, что не меняется.

— Пока да. Еду со скоростью улитки с ревматизмом.

— Это хорошо, улитка. Слушай. Водитель фуры час назад звонил со стоянки у поворота на перевал. Говорит, видел сквозь снег свет и чей-то силуэт у обочины, а потом всё пропало. Скорее всего, показалось, но вдруг там брошенная машина.

— Если там брошенная машина, её уже замело по крышу.

— Вот и проверь, пока не замело окончательно. — Она помолчала, и в паузе слышался треск помех. — И ещё, Оддвар. Паром из Вангснеса уходит в десять. Последний. Потом фьорд закрывают до утра. Так, на всякий случай.

— Я помню расписание, Рагна.

— Я знаю, что помнишь. Я говорю не про расписание.

Она отключилась. Я сделал вид, что не понял. Я неплохо умею делать вид: за семь лет наловчился.

Семь лет я не пил. Это единственное, чем я гордился. Всё остальное в моей жизни держалось на дисциплине, как мост на тросах: вставать в шесть, проверять укладку, не смотреть на воду по ночам. Я врач скорой помощи, мне тридцать восемь, у меня была жена и больше нет, у меня есть дом в Согндале, где я бываю только спать. Обо мне нечего рассказать, и меня это устраивало.

Поворот на перевал выплыл из белого марева внезапно, как всегда. Я сбросил скорость до пешеходной. Фуры у стоянки не было, водитель, видимо, давно уехал вниз. Фары выхватывали пустую площадку, занесённый знак, обледенелый отбойник. Ничего. Никакой брошенной машины. Только снег, который шёл так плотно, что я перестал различать, падает он или стоит на месте, а это я двигаюсь.

Я собирался развернуться. Рука уже лежала на руле. И тогда третья вешка от поворота показалась мне неправильной.

Она стояла не там. Все остальные тянулись цепочкой по краю асфальта, а эта оказалась на метр дальше, у самой полосы кустарника, и была чуть толще. И ещё: вешки не бывают светлыми. Ни одна из них не была светлой.

Я остановил машину и включил противотуманки.

Женщина стояла у обочины совершенно неподвижно, лицом к дороге. На ней было лёгкое платье, светлое, до колен, и больше ничего: ни куртки, ни шапки, ни перчаток. Волосы облепили лицо и плечи тяжёлой тёмной коркой, снег лежал на них, как на ветках. Она не пыталась закрыться от света. Не махала рукой. Просто стояла, как стоят люди на остановке, когда знают, что автобус придёт.

Я выскочил наружу, и ветер ударил меня в грудь так, что я чуть не потерял равновесие.

— Эй! Вы меня слышите? Я врач! Я из скорой!

Она повернула голову, медленно, будто шея у неё была из чужого материала. Глаза на бледном лице казались очень тёмными. Посиневшие губы шевельнулись, но звука я не услышал.

Когда я подошёл ближе, увидел её ноги. Она была босиком. Ступни стали цвета старого воска, и на левой кожа лопнула, оставив на снегу тонкий розовый след. Тот, кто бежит босиком по снегу, не бежит просто так.

— Давайте сюда, пойдёмте. Сколько вы здесь стоите? Как вас зовут?

Она молчала. Я взял её под локоть и ощутил, как мелко, часто, на пределе вздрагивает всё её тело. Температура, на глаз, градусов тридцать четыре, может, ниже. Ещё полчаса, и сердце бы не выдержало. Я подхватил её, не спрашивая разрешения, и она оказалась лёгкой, как будто там, под тонкой тканью, было меньше, чем должно быть у человека её роста. Она не сопротивлялась. Её голова на секунду упала мне на плечо. Волосы пахли не метелью, а чем-то странным, чистым, аптечным.

Я донёс её до задних дверей, затащил внутрь и включил обогрев на максимум. Одиннадцать лет я работаю в скорой, и всё равно руки сами знают порядок: фольга, одеяло, снять мокрое, растереть конечности, не слишком сильно, измерить пульс, давление, сатурацию. Пульс пятьдесят два. Давление низкое. Сатурация держится. Она живая, и она не умирает прямо сейчас. Я выдохнул так, будто сам до этого не дышал.

Только потом я позволил себе взглянуть ей в лицо.

Ей было около тридцати пяти. Высокие скулы, небольшой шрам над бровью, давно побелевший. Лицо усталое, но не старое, какое-то опустошённое. Она смотрела на меня внимательно и спокойно, так смотрят на знакомого, которого не хотят пугать.

— Вы понимаете меня? — спросил я по-норвежски, потом по-английски. — Вы можете назвать своё имя? Дату? Где вы находитесь?

Ничего. Только взгляд, слишком прямой для человека в таком состоянии.

Что-то неприятно царапнуло изнутри, словно я упустил в её лице нечто важное. Я списал это на усталость и плохой свет. На сутки без сна. На метель, в которой любой начинает видеть знакомых.

Я осмотрел её руки. На левом запястье осталась светлая полоса, будто с него недавно сорвали браслет. На сгибе локтя я увидел свежий след от иглы с жёлтым ореолом. Капельница, часов восемь назад, не больше. Больница? Но из какой больницы выходят в метель в платье?

— Рагна, — я нажал кнопку на рации. — Я нашёл человека. Женщина, лет тридцати пяти, без документов, без одежды по погоде, сильное переохлаждение. Не говорит. Следов машины нет. Пока непонятно, откуда она здесь.

— Принято. — Голос Рагны мгновенно стал другим, рабочим. — Состояние?

— Стабильное, но ей нужны больница и тепло. Что с дорогой на Согндал?

В динамике долго шипело.

— Оддвар, лавина сошла в шесть сорок. Закрыто. Придётся иначе. Я свяжусь с Вангснесом.

Пока она говорила, женщина шевельнулась. Я обернулся. Она подняла руку и очень медленно, как слепая, коснулась рукава моей куртки, там, где на нашивке было вышито моё имя. Пальцы её дрожали.

ЛЮНДЕ.

Она провела по буквам кончиком пальца, одну за другой, и закрыла глаза. На лице появилось выражение, которое я потом много раз вспоминал: человека, который наконец дочитал слово, долго складывавшееся из отдельных букв.

Я вдруг очень ясно понял, что сегодня ночью что-то закончится. И что начало этому положено не сегодня.