Отеческий взгляд

Вилла Этьена Делькура называлась «Серая чайка», и название подходило ей идеально: низкое, длинное, с широкими окнами здание из светлого камня, прилипшее к самому краю скалы, как птица на ветру. К ней вела узкая дорога, поднимавшаяся от города серпантином. В субботу вечером на этой дороге выл ветер, и фары машины Люсьена выхватывали из темноты то мокрые кусты дрока, то белую пену, взлетавшую над обрывом.

У ворот его встретил Рене Годен. Серый плащ, перчатки, непроницаемое лицо. Он открыл калитку, кивнул, не говоря ни слова, и пошёл рядом с машиной, слегка придерживая рукой капот, как конвоир. Люсьен остановился во дворе, вышел и сказал:

— Добрый вечер.

— Месье Вайян. — Годен чуть склонил голову. — Месье Делькур ждёт вас в столовой.

Дом внутри оказался не таким, как ожидал Люсьен. Он думал о роскоши, о тяжёлых шторах и золоте. Но здесь царили строгость и странная бережливость: белые стены, простая мебель, голые полы. И повсюду, на каждом столике и каждой полке, стояли кинокамеры. Старые, чёрные, с катушками и пружинными заводами, «Болекс», «Пате», «Аррифлекс», какие-то деревянные ящики на треногах. Они казались не коллекцией, а семьёй.

— Это Гастон собирал, — сказал Этьен, выходя ему навстречу. Он опирался на трость с набалдашником-катушкой и улыбался так, как улыбаются, увидев долгожданного внука. — Отец любил механизмы. Он говорил, что камеру нельзя просто поставить на полку: она должна чувствовать, что её могут включить в любую минуту. Проходите, мой мальчик, проходите. Я так рад.

Столовая оказалась маленькой: круглый стол на двоих, свечи в медных подсвечниках, окно во всю стену, за которым чернело море. Огни дальних кораблей мерцали на горизонте, как забытые в темноте слова. Служанка в чёрном платье внесла рыбный суп, ломти хлеба, холодную камбалу, и вышла, не произнеся ни слова. Этьен поднял бокал.

— За Поля, — сказал он. — В понедельник ему исполнилось бы девяносто два. Каждый год в эти дни я пью за него одного.

— Он был старше вас на восемь лет?

— На шестнадцать. — Он отпил немного и поставил бокал на скатерть дрожащей рукой. — Простите старика. Годы, знаете ли.

Они ели. Этьен говорил. Он рассказывал об отце и о брате, о студии в пятидесятые годы, когда на набережной стояли очереди за билетами, а с восьми утра в павильонах пахло нагретой пылью и кофе. Он рассказывал, как Поль в двенадцать лет принёс домой лягушку и пытался снять фильм о том, как она ест муху, а Гастон, разозлившись, велел ему вернуть животное в канаву. Как братья, один старше, другой моложе, делили комнату и по вечерам спорили о том, нужен ли кино звук.

— Поль считал, что нет, — сказал Этьен, и глаза его затуманились. — Он говорил, что настоящая правда видна, когда человек молчит. «Звук лжёт, Этьен. Губы никогда». Я смеялся над ним. Мне казалось, это глупость. А теперь понимаю, что он был прав.

Люсьен, который держал вилку, на секунду замер. Этьен не заметил или сделал вид, что не заметил.

— Он был мечтатель, — продолжал старик. — Снимал свои странные немые фильмы на старой «Болекс». Я до сих пор не могу вспомнить его лицо без этой камеры в руках.

Он поднялся, взял со стенного шкафа маленький, потёртый футляр и протянул его Люсьену.

— Возьмите. Это его.

В футляре лежала кинокамера, крошечная, чёрная, с облупившейся краской и вмятиной на корпусе. Люсьен осторожно взял её. На задней стенке было выцарапано: «П. Д.».

— Он хотел бы, чтобы она досталась человеку, который умеет любить плёнку, — тихо сказал Этьен. — Мне она ни к чему. Я только пылесос заводить умею.

— Месье Делькур…

— Для вас Этьен. Прошу вас.

Это было сделано так умело, так сердечно, что Люсьену на мгновение захотелось принять подарок и поверить всему. Он почти физически ощутил, как скользит под ногами тёплый берег доверия. Он поставил камеру на стол и произнёс:

— Благодарю. Но я не могу.

— Почему же?

— Потому что вы позвали меня не за этим.

Старик посмотрел на него долго. Потом улыбнулся, не обиженно, а даже с каким-то восхищением, и, кряхтя, опустился на стул.

— Вы очень похожи на неё, — сказал он.

— На кого?

— На вашу жену. Она тоже говорила прямо, когда хотела.

В столовой повисла тишина. За окном, внизу, ударила о скалу волна, и стекло слегка загудело.

— Вы знали мою жену.

— Знал, — спокойно отозвался Этьен. — Это не тайна, мой мальчик. Она приходила ко мне в октябре двадцать третьего. Представилась, как положено: «Элиана Вайян, звукорежиссёр». А потом сказала: «Я дочь Поля». И я… вы не представляете, что я почувствовал. Тридцать лет искать и вдруг увидеть её на пороге: тонкую, смешливую, с этим упрямым подбородком. Я готов был отдать ей всё.

— Вы сказали мне, что не нашли её.

— Я не нашёл. — Он провёл пальцем по краю бокала. — Не нашёл, пока она сама не пришла. А потом было слишком мало времени.

Слово «мало» повисло между ними, как дымок на ветру.

— Слишком мало времени, — повторил Люсьен.

— Три недели, — сказал Этьен тихо. — Всего три недели. Я собирался показать ей архив, оформить документы, представить как наследницу. Мы бы вместе открыли музей. Но она умерла.

В голосе его звучала такая искренняя боль, что на секунду Люсьен усомнился в собственных догадках. Но глаза старика, мокрые и красные, не отрывались от его лица, и в их глубине, на самом дне, поблёскивало что-то холодное и очень внимательное, как нож на дне чашки.

Этьен вынул платок, промокнул лоб и вернулся к своему спокойному тону.

— Теперь о деле. Я не буду ходить вокруг да около. Я знаю, что в вашем архиве оказалась плёнка. Свадьба Поля и Изабель, снятая Арманом Фабре. Я знаю, что её кто-то унёс из подвала перед моей проверкой. Знаю, что у вас в мастерской побывали люди из Фонда, и прошу прощения за их неловкость. Годен иногда перестраховывается.

— Вы мне сказали в прошлый раз, что плёнка потеряна.

— Я солгал. — Он улыбнулся мягко и беззащитно. — Простите, мой мальчик. Я боялся. Боялся, что она попадёт не в те руки и что всё, что я строил, рухнет прямо перед открытием музея. Но теперь я вижу, что вы человек порядочный. Поэтому предлагаю честно. Фонд берёт Синематеку под своё крыло на десять лет. Новые станки, новая лаборатория, всё необходимое. Вам, как руководителю реставрации, оклад втрое больше. Зал музея назовём именем вашей жены. «Зал Элианы Вайян». Нужна только одна вещь: плёнка. И молчание о том, что вы на ней увидели.

— Молчание.

— Всего лишь, мой мальчик. В этой плёнке нет ничего, кроме боли. Один старик плохо вспоминает своё прошлое. Один город не хочет разрушать красивую легенду. Мёртвым не поможет правда, а живым она будет стоить слишком дорого. Подумайте о Синематеке. Об Арлетт Бувье, которая трудится там тридцать лет. О Ноэми Арно.

Он произнёс это имя так же ровно, как все остальные, и Люсьен почувствовал, как внутри стало совсем холодно.

— У мадемуазель Арно, насколько я знаю, в приюте Сент-Анж лежит бабушка, — добавил Этьен. — Милая старушка. Мы очень о ней заботимся. Я хочу, чтобы так оставалось.

Он смотрел на Люсьена тёплыми, влажными глазами. Он ничего не требовал. Он просто перечислял.

Люсьен долго молчал. Потом поднялся из-за стола.

— Мне нужно подумать, — сказал он. — Вы дадите мне время?

— Столько, сколько нужно. Но, к сожалению, до открытия музея. Это первая суббота марта.

— Хорошо.

— Годен вас проводит.

— Я найду дорогу сам.

— Милый мой мальчик, — мягко произнёс Этьен, не поднимаясь из-за стола. — Дорога сегодня тёмная.

В прихожей, у самой двери, Люсьена ждал Рене Годен. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и смотрел на дождь за стеклом. Услышав шаги, повернулся.

— Месье Вайян. Поздно. Ночью на мысе скользко. Я бы не советовал ехать через Гризель. Лучше через Сен-Мерлен, пусть дольше.

— Благодарю за заботу.

— Это не забота, месье. Это знание местности. — Он чуть наклонил голову. — Вы знаете, там был один поворот. Над обрывом. Несчастный случай. Люди часто не успевают затормозить.

Люсьену показалось, что в лёгкие налили свинец.

— Я знаю этот поворот, — ответил он так спокойно, как только смог.

— Тогда вы понимаете, о чём я.

Годен распахнул дверь. В лицо ударил ветер, смешанный с водяной пылью. Люсьен вышел на крыльцо, не обернувшись, дошёл до машины, сел за руль и несколько секунд просто держался за него обеими руками. Пальцы дрожали. В зеркале заднего вида он увидел, как в освещённом дверном проёме стоит Годен, высокий, неподвижный, и смотрит ему вслед. А за ним, на втором этаже, в окне столовой, виднелся силуэт старика с тростью.

Он завёл мотор. Ехал медленно, свернув на дорогу к Сен-Мерлен, как велел Годен. Не потому что послушался, а потому что на мысе ему сегодня не хватило бы духа. Дождь бил по стеклу, дворники не справлялись. В голове стучало одно и то же: «Слишком мало времени. Три недели».

Он знал теперь. Не из тетрадей, не из писем. Он услышал это в голосе человека, который тридцать лет искал племянницу и три недели держал её в доме, и ни разу не спросил, почему она так поздно пришла.

Этьен Делькур знал, что Элиана умрёт. Не потому что догадывался. А потому что кто-то уже принял это решение.

Он остановил машину на повороте к деревне, выключил двигатель и в темноте, под ровный шум дождя, произнёс вслух:

— Я не отдам тебе плёнку. Что бы ты ни обещал.

Потом достал телефон и набрал номер Ноэми. Она ответила на первом гудке, как будто всё это время сидела с трубкой в руке.

— Мне нужно увидеть вашу бабушку, — сказал он. — Завтра.