Ночь в хранилище

Весь следующий день Люсьен прожил как человек, у которого болит зуб, но к врачу идти нельзя. Он сделал то, что делал всегда в тревожные дни: занялся работой. Разобрал хронику сорок пятого года, расправил два рулона, вычистил пыль с просмотровой машины. Но руки, обычно умные и спокойные, на этот раз работали плохо: то отвёртка падала, то перчатка слетала с пальца. Он поймал себя на том, что раз десять подходил к окну и смотрел на улицу.

Ноэми не пришла. Не позвонила. Её стол в архиве стоял пустым, чашка с недопитым чаем темнела на подоконнике. Люсьен спросил у сторожа, и тот пожал плечами: «Мадемуазель Арно сегодня не отметилась». Он собирался поехать к ней, но вспомнил: он не знал, где она живёт. За шесть лет ни разу не спросил.

Вечером, около десяти, он остался в лаборатории один. Здание затихло. Дождь, давно не прекращавшийся, скребся в стёкла и стекал на подоконник, оставляя на нём вытянутые мокрые следы. Люсьен сидел над микроскопом и рассматривал третий фрагмент, ленту Тома Риго, пытаясь найти на ней какие-нибудь метки, когда по лестнице пробежали шаги.

Быстрые, торопливые, спотыкающиеся. Шаги человека, который бежал.

Он вскочил. Дверь распахнулась, и в лабораторию вбежала Ноэми. Она была без шапки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и в руках сжимала холщовую сумку. Остановилась на пороге, тяжело дыша.

— Мне нужно, чтобы вы сделали кое-что, — сказала она. — Сейчас. Без вопросов.

— Ноэми…

— Я всё объясню. Позже. Обещаю. Но сейчас вы должны мне поверить. К полуночи сюда придут из Фонда. С проверкой. Они уже получили подпись Арлетт. Они знают, где лежит свадьба.

— Откуда?

— Люсьен. — Она посмотрела на него умоляюще. — Пожалуйста.

Он смотрел на неё секунду, две. В её лице не было ни кокетства, ни игры, только усталость и страх. И что-то ещё, горькое, похожее на вину.

— Что нужно делать? — спросил он.

Они действовали быстро. Люсьен спустился в подвал с фонарём, снял с полки банку «В/58, д. 14», вынул из неё свадебную плёнку, потом достал из сейфа три коробочки с фрагментами. Всё это Ноэми бережно уложила в холщовую сумку, слой за слоем, проложив папиросной бумагой. Закрыла, перекинула через плечо. Люсьен хотел спросить, куда она это понесёт, но она предупредила вопрос:

— Есть место. Никто не догадается.

— Вы мне доверяете?

— Я вам доверяю больше, чем вы мне.

Он хотел возразить, но в этот миг наверху хлопнула входная дверь. Потом ещё одна. Послышались голоса: мужские, вполголоса, и звук ключей в связке. Лязгнул засов на внутренней двери.

Ноэми схватила его за рукав.

— Уже? Они рано.

— Туда, — шепнул Люсьен.

Подвал Синематеки состоял из длинного коридора с боковыми проходами между стеллажами. Люсьен потянул её в самый дальний из них, где стояли мёртвые архивы, коробки с заброшенными лентами, накрытые брезентом. Здесь было темно, пахло нафталином и старым металлом. Они присели за стеллажом, на бетонный пол, вплотную друг к другу, и он почувствовал, как её плечо дрожит.

Сверху, по лестнице, спускались шаги. Три пары. Одна из них лёгкая, мягкая, привычно бесшумная. Люсьен узнал эту походку.

Свет включился сразу везде. Подвал залило ровным белым сиянием, и тени стеллажей растянулись по полу. Люсьен затаил дыхание. Между полками, в узкую щель, он видел кусок коридора: двое мужчин в тёмных куртках с чемоданами, и перед ними, неторопливо, словно хозяин в собственном доме, шёл Рене Годен. Серый плащ, чёрные перчатки. Рядом с ним, чуть позади, семенила женщина в светлом пальто, и у неё было лицо директора Синематеки Арлетт Бувье: нервное, влажное, с застывшей виноватой улыбкой.

— Месье Годен, — говорила она шёпотом, — я должна напомнить, что по правилам такая проверка требует письменного уведомления сотрудников…

— Письменное уведомление приложено, мадам, — ровно ответил Годен. — Вы его подписали сегодня утром. Если хотите, я покажу.

— Я просто… я надеюсь, что вы не повредите ничего ценного.

— Мы не повредим. Мы только заберём то, что принадлежит Фонду.

Он произнёс эти слова почти ласково. Двое мужчин расстегнули чемоданы, достали пластиковые контейнеры, перчатки, фонари и пошли вдоль стеллажей. Люсьен слышал, как открывались банки, как шуршала плёнка, как звякали крышки. Они действовали быстро и аккуратно, но без любопытства: так работают люди, которым не интересно, что внутри. Им нужно было только найти.

Годен остановился. Люсьен видел только его спину и руку в перчатке, медленно ведущую по корешкам банок. Потом рука замерла. Она точно, без колебаний, потянулась к одной из полок и сняла банку.

«В/58, д. 14».

У Люсьена дёрнулась челюсть. Ноэми рядом сжала его запястье так сильно, что он почувствовал ногти сквозь рукав.

Годен открыл банку. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя внутрь. Потом очень бережно, как дети откладывают сломанную игрушку, поставил банку обратно на полку, расправил перчатку и достал телефон.

— Это Годен, — сказал он. Голос его был ровным, как стол. — Банка пуста. Нет, месье. Полка названа верно, но кто-то вынес до нас. Да. Да, понимаю. Я не думаю, что это совпадение.

Пауза. Из трубки доносилось тихое, едва различимое жужжание.

— Нет, — продолжал Годен. — Он не мог знать, что мы придём сегодня. Это означает, что кто-то его предупредил. — Он замолчал, словно слушал ответ. — Нет. Я не говорю, что она. Я говорю, что мы будем проверять всех.

Люсьен почувствовал, как к горлу поднимается холодная волна.

«Полка названа верно».

Значит, они знали, где искать. Знали номер банки. Знали шкаф. Знали подвал. Это знали только двое: он и Ноэми. А Ноэми сидела рядом, сжимая его руку, дрожала и пряталась так же, как он.

Он повернул голову. Ноэми смотрела прямо перед собой, широко раскрыв глаза, и по щеке её медленно, как капля по стеклу, скатывалась слеза. Она не вытирала её.

— Потом, — прошептал он одними губами.

— Простите, — прошептала она в ответ.

Годен убрал телефон. Двое в тёмных куртках закончили обход подвала, уложили в контейнеры дюжину банок с красными кружками: те самые, что оставались на полках. Забрали заодно сканер из лаборатории: Люсьен слышал, как грохочет его тележка на лестнице. Потом они поднялись наверх, к рабочим компьютерам, и вскоре сверху донёсся глухой звук ударов: кто-то вынимал жёсткие диски.

Арлетт Бувье осталась в подвале, одна, среди стеллажей. Она стояла с понурой головой, нервно теребя ремешок сумочки, и бормотала что-то себе под нос, то ли оправдание, то ли молитву. Потом выпрямилась, провела ладонью по лицу и пошла к лестнице.

— Я ничего не подписывала бы, — донеслось до Люсьена, — если бы они не обещали…

Она не договорила. Шаги стихли. Свет в подвале погас, оставив лишь дежурную лампочку над лестницей.

Они просидели в темноте ещё минут двадцать, пока здание не затихло окончательно. Люсьен слушал, как работают механизмы хранилища, как каплет вода где-то в углу, как ровно дышит рядом человек, которого он до сегодняшнего вечера считал почти другом.

— Они ушли, — сказал он наконец.

— Да.

— Нам нужно подняться.

— Подождите. — Ноэми не двигалась. — Люсьен, я должна…

— Не здесь. Не сейчас. — Он встал и подал ей руку. — Мне нужно знать только одно. Плёнки у вас?

Она молча хлопнула ладонью по холщовой сумке.

— Хорошо. Тогда идите. Спрячьте их. Куда вы собирались.

— Люсьен…

— Идите, Ноэми.

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором было сразу всё: отчаяние, благодарность, просьба о прощении. Потом отвернулась и быстро пошла вдоль стеллажей к чёрному ходу, прижимая сумку к груди. Он слышал, как скрипнула дверь, как её каблуки застучали по крыльцу и растворились в шуме дождя.

Люсьен поднялся наверх. В лаборатории царил разгром: выдвинутые ящики, пустые полки, вынутые кабели. На месте сканера зияло светлое пятно на столе. Компьютеры без жёстких дисков стояли, как выпотрошенные рыбы. Всё, что он оцифровал за последнюю неделю, всё, что сохранял на случай потери оригинала, исчезло. Остался только он сам и четыре кадра в памяти.

Он сел на стул посреди комнаты, закрыл лицо ладонями и просидел так до тех пор, пока в окне не посерело.

Рассвет принёс дождь со снегом, первый в этом году. Хлопья падали на подоконник и таяли. Внизу, на набережной, уже появились рыбаки. Люсьен встал, подошёл к окну и увидел, что на углу у фонаря никакой машины нет. Это было хуже, чем когда она стояла: он привык знать, где его караулят.

Он дождался девяти. Спустился в архив и ждал её за столом, как ждал бы приговора. Ноэми не пришла ни в девять, ни в десять. Её чашка по-прежнему стояла на подоконнике, холодная, с палочкой корицы на дне.