Вторая и третья

Вторая вырезка нашлась через день, и оказалась даже скромнее первой. Она лежала не под лидером, а внутри картонной сердцевины катушки: аккуратно свёрнутая в трубочку, вставленная в полую трубу так плотно, что снаружи её нельзя было заметить. Люсьен нашёл её по слабому дребезжанию, когда встряхнул катушку, и первые секунды стоял над ней, как над найденным в песке гнёздышком. На крышке банки был красный кружок с чёрточкой. На этикетке значилось: «Праздник улова, Сен-Верель, 1962».

Они снова пришли к Тео утром, втроём: Ноэми поднималась по лестнице последней, держа в руках коробку, как пирог, который боится уронить. Старик встретил их у двери, будто ждал именно этого часа. На окне в клетке чирикала какая-то птица, которой раньше не было. Тео объяснил, что голубь обиделся и ушёл к соседям, а он завёл канарейку на всякий случай.

Он смотрел вторую вырезку долго. Молодая женщина в светлом платье стояла на церковном дворе и говорила в камеру, нервно теребя ремешок сумочки. Лицо тонкое, внимательное, с тёмными подвижными бровями. Она не улыбалась, но в лице была решимость человека, который давно ждал случая.

— «Меня зовут Мари-Анж Лакруа, — читал Тео, глядя ей в губы. — Я бухгалтер студии „Эстюэр“. Подпись на бумаге о передаче прав не принадлежит Марселю Маршану. Я видела своими глазами, как секретарь Эмиль Ардуэн целую неделю до четырнадцатого марта переписывал эту подпись на листах из моей рабочей книги, снова и снова, пока рука не запомнила. Эти листы я сохранила. Они у меня. Пока я жива, не отдам их никому, кроме того, кто спросит правильно».

Тео остановился.

— Дальше она произносит ещё одно слово, я не могу его разобрать. Два слога. Может быть, имя. Может быть, место.

В комнате повисла тишина. Люсьен посмотрел на экран, на лицо молодой женщины, застывшее на последнем кадре, и вдруг ощутил странное чувство: что он знает эти брови. Но откуда, не понял.

Он хотел сказать что-то о листах, о том, что человек, который пишет «не отдам никому», наверняка передал их в надёжные руки, и тут услышал за спиной сдавленный звук. Обернулся. Ноэми стояла у стены, бледная, как мел, с прижатой к груди рукой.

— Ноэми?

— Простите. — Она улыбнулась так, как улыбаются в аварийном самолёте. — Мне нехорошо. Я… дома не завтракала. Кажется, давление.

— Присядьте.

— Нет-нет, мне нужно на воздух. Я схожу в булочную. Я скоро.

Она вышла почти бегом, и по лестнице простучали торопливые шаги. Люсьен смотрел ей вслед и пытался понять, что пропустил. В её глазах, когда она отвернулась, он увидел не слабость, а страх. Не за себя. За кого-то.

— Лакруа, — сказал Тео вполголоса. Он по-прежнему смотрел на стену, но Люсьен понял, что тот заметил всё. — Фамилия не редкая. Но в этом городе все друг другу родня.

— Она могла испугаться, — сказал Люсьен. — Для Ноэми это просто ещё один страх. Эта история всех нас пугает.

— Да, — отозвался Тео. — Но разве она испугалась, когда услышала про Делькура? Когда услышала про воровство и пожары? Нет. Она испугалась только имени.

Люсьен промолчал. В глубине души он знал, что старик прав. Но тревожить Ноэми расспросами он не хотел. Он пока не разбирался в том, что она значила для него: не друг, не коллега. Просто человек, рядом с которым дышать стало легче.

Ключ с биркой «Р — 14» лежал в нагрудном кармане, и Люсьен вспомнил о нём только вечером. Он достал его и некоторое время рассматривал на ладони. Потом взял телефон и набрал номер Ноэми. Гудки. Ещё гудки. Автоответчик. Он сказал в трубку несколько слов, осторожно, как кладут руку на плечо спящего: «Если захотите поговорить, я рядом». Потом положил телефон и пошёл в «Ромарен».

Кинотеатр «Ромарен» стоял в переулке за рыбным рынком, в стороне от туристических троп, и выглядел так, как выглядят дома, которые забыли снести. Фасад в стиле начала двадцатого века, с лепными гирляндами и облупившейся надписью «Cinéma». Двери были забиты досками. Но в боковой стене, там, где когда-то был служебный вход, висела железная дверка, и замок на ней давно проржавел.

Люсьен постоял в тёмном переулке, прислушиваясь. Где-то далеко лаяла собака, и на рынке кто-то загружал ящики. Потом он толкнул дверцу плечом, и она с жалобным скрипом поддалась.

Внутри пахло плесенью, мышами и пылью многих лет. Он зажёг фонарь. Узкий коридор вывел его в зрительный зал, и у него невольно перехватило дыхание. Зал был огромен. Ряды красных бархатных кресел, выцветших до розового, с оборванными подлокотниками. Балкон с резной балюстрадой. Лепной потолок, местами обвалившийся, и сквозь дыры падали узкие полосы синего ночного света, как лучи прожекторов в пустой театр. В глубине, на сцене, висел экран, рваный, с огромной дырой посередине.

Сюда когда-то приходил весь город. Здесь, наверное, Элиана могла бы остановиться и сказать, что чувствует, как дом дышит. Люсьен прислушался. Ничего. Только далёкое капанье воды и осторожное шуршание где-то под потолком: голуби.

Лестница на балкон скрипела под ногами. Дверь в проекционную была на втором ярусе, за балконом, обитая жестью. Он открыл её тем же ключом: замки в «Ромарене» когда-то делали по одному образцу. За дверью оказалась узкая комната с двумя окошками в зал и огромным, как паровоз, проектором «Симплекс», накрытым простынёй. Вдоль стены тянулся ряд железных шкафчиков, пронумерованных белой краской.

Он нашёл четырнадцатый. Приложил ключ, повернул. Замок щёлкнул со вздохом.

В шкафчике на крючке висел рабочий халат серого цвета, вылинявший, с пятнами машинного масла. На полке стояла жестяная банка из-под чая, перетянутая резинкой. А под ней лежала тонкая записка, давно пожелтевшая, написанная карандашом рукой неопытного писаря:

«Тому, кто придёт с ключом. Прости, что не успел сказать иначе. Т. Р.»

Люсьен вынул банку, снял резинку, вскрыл крышку. Внутри, свёрнутая тугим колечком, лежала плёнка. На конце виднелась знакомая зелень.

Он собрался было сесть и посмотреть вырезку на месте, но в этот момент внизу, в зале, что-то стукнуло. Люсьен замер. Звук был ясный, определённый: так стучит каблук по дереву. Раз. Другой. Потом шаги. Медленные, ровные, неторопливые, как у человека, который знает, что его ждут.

Он погасил фонарь. Стоял в полной темноте, прижавшись спиной к железному шкафчику, и слушал. Шаги дошли до середины зала и стихли. Тишина. Потом сухой голос, не громкий, но чёткий, прозвучал из темноты, откуда-то из партера:

— Месье Вайян. Я знаю, что вы там.

Это был не Годен. Голос принадлежал человеку помоложе, с лёгким южным акцентом.

— Меня просили присмотреть за вами. Вы не обидитесь? Я просто хочу убедиться, что вы не упадёте с лестницы. Здание аварийное.

Люсьен не ответил. Он тихо поставил банку в карман куртки, застегнул «молнию» и бесшумно скользнул вдоль стены к окошку проекционной. Выглянул. В тусклом свете, падавшем сверху сквозь дыру, он различил в партере мужскую фигуру: коренастый человек в тёмной куртке стоял у самой сцены и смотрел вверх.

— Месье Вайян, — повторил человек. — Мне не нужно ничего, кроме разговора.

Люсьен отступил в глубь комнаты. На стене, рядом с дверью, висела старая пожарная лестница, ведущая на крышу. Окно над ней было забито, но не наглухо. Он толкнул раму, и она подалась. Через минуту он уже стоял на покатой крыше «Ромарена», среди труб и ржавых антенн, под холодным звёздным небом. Внизу, в переулке, горел единственный фонарь. Он спустился по водосточной трубе, на ходу ободрав ладонь, и бесшумно пошёл прочь, пока человек в зале, наверное, всё ещё разговаривал с пустотой.

Домой он не пошёл. Шёл до рассвета по пустым улицам, по набережной, мимо рыбацких лодок, и каждые сто метров оглядывался. К шести утра ноги принесли его на улицу Переплётчиков, и Тео открыл ему так же молча, как прежде.

Третью вырезку они прочли за завтраком. Тео пил чай и смотрел на стену, где на белом экране двигался седой человек в рабочем пиджаке. Лицо у него было усталое, с глубокими морщинами и тяжёлым подбородком, а в руках он держал бокал, вертя его в пальцах.

— «Я, Тома Риго, киномеханик кинотеатра „Ромарен“. В мае пятьдесят второго года месье Гастон Делькур приказал мне сжечь все пробные катушки Маршана. Шестьдесят катушек. В печи за кинотеатром. Он стоял рядом и считал. Я сжёг. С тех пор мне снится запах горящего цвета. Тот, кто смотрит это, знайте: это были не плёнки. Это была чья-то жизнь».

Старик замолчал. Лента кончилась. На стене остался чистый свет.

— Он говорит о цвете, как о человеке, — тихо сказал Тео.

— Для него так оно и было, — ответил Люсьен.

Они переглянулись. Три вырезки из пяти. Три человека, которые сорок лет назад беззвучно рассказали правду, и ни один из них не дожил до того дня, когда её можно было произнести вслух.

Телефон в кармане завибрировал. Люсьен достал его. Одно сообщение от Ноэми, без приветствия, без объяснений: «Мне нужно время. Простите. Не ищите меня сегодня».

Он перечитал его дважды. Потом убрал телефон, потёр ладонь, содранную о водосточную трубу, и подумал, что у каждого в этой истории есть своя тайна. Просто некоторые из них приходят позже других.