Разговор о доверии

Раймондо позвонил в воскресенье в десять утра, когда она ещё сидела на кухне перед пустой чашкой и в десятый раз считала возможные способы объяснить исчезнувшую папку.

— Ты завтракала? — спросил он.

— Нет.

— Тогда приезжай ко мне на обед. Альбина делает ризотто с белыми грибами, мне одному столько не съесть. Приезжай, Кьяра. Мы так давно не сидели без бумаг.

Она хотела отказаться. Вместо этого сказала «хорошо» и сама удивилась, как легко это слово вышло, будто его произнёс кто-то другой.

Его дом стоял на Беллосгуардо, на тихой улочке, где за каменными стенами прятались сады и где даже воробьи, казалось, чирикают вполголоса. Лимонные деревья в кадках, кованые ворота, серая собака по кличке Сократ, которая встречала гостей, не вставая с коврика. Двор был устлан мокрыми жёлтыми листьями, и Раймондо в вязаном жилете шёл ей навстречу, раскинув руки, как отец, дождавшийся ребёнка из лагеря.

— Ты похудела, — сказал он вместо приветствия. — Не отвечай. Это не вопрос.

За обедом они говорили о пустяках: о ценах на землю, о новом хранителе из Уффици, о том, что молодёжь больше не умеет есть. Ризотто было прекрасное. Кьяра ела и ловила себя на том, что ей хорошо. От этого ей становилось ещё хуже. Она всматривалась в его лицо, в тонкие морщины у глаз, в седые брови, в мягкие, ухоженные руки, и не видела ничего, кроме человека, который одиннадцать лет учил её видеть.

Когда Альбина убрала тарелки, он встал, подошёл к секретеру и достал оттуда тонкую папку, перевязанную зелёной лентой.

— Я не хотел начинать с этого, — сказал он. — Но лучше сказать сейчас. Ты была во вторник на просмотре. Ты познакомилась с Лукой Бенедетти.

— Он клиент дома.

— Он не клиент. — Раймондо положил папку перед ней и развязал ленту. — Посмотри.

Там были вырезки. Пожелтевшая заметка из «Ла Национе» двухлетней давности о подделке часов эпохи Людовика Пятнадцатого, проданных через лавку на Виа Санто Спирито. Копия протокола о допросе во Флорентийской прокуратуре, в которой фамилия «Бенедетти» была выделена маркером. Список из шести имён, трое из них были ей известны: реставраторы, один в тюрьме, двое уволены из музея. Рядом стояла приписка рукой Раймондо: «знакомы, возможно, вместе работали».

— Это его? — спросила Кьяра.

— Это те, с кем он работал. — Раймондо сел напротив, сложил руки на скатерти. — Я ничего не утверждаю. Я сам не люблю ярлыков. Но когда лот, за который мы отвечаем перед клиентами всей Европы, вдруг привлекает внимание человека с такой историей, я считаю нужным предупредить тебя. Ты слишком добрая, Кьяра. Ты веришь тем, кто хорошо говорит.

— Он сказал мне, что это ошибка архива.

— Он так говорит? — Раймондо слегка поднял брови, и она вдруг ясно увидела, что он удивлён неискренне, из вежливости. — Что ж. Это мягкая версия. Я не хотел бы, чтобы ты разочаровалась в нём так, как разочаровываются в первый раз.

Он говорил тихо, заботливо, не торопясь, и Кьяра чувствовала, как слова ложатся на неё мягко, как плед. В них не было ни одной угрозы. В них вообще не было ничего, к чему можно было придраться. Она подумала о том, что именно так он и разговаривал с ней в первую неделю после «Цецилии»: слово за словом, пока она не начинала верить, что не доверять собственным глазам разумно и даже благородно.

— Я не прошу тебя верить мне, — сказал Раймондо. — Я прошу тебя не верить ему. Это большая разница.

Он достал из жилета золотое перо и открыл на столе толстую книгу в синем переплёте, монографию об Альди с цветными вклейками. Что-то быстро написал на форзаце, подул на чернила и протянул ей.

— Вот. Мне подарили, а я уже не читаю. Тебе нужнее.

Она открыла. На форзаце, ровным летящим почерком: «Per Chiara, con fiducia nel suo occhio. R.» Она задержала взгляд, как задерживаешь его на любой подписи. Почерк был красивый. Уверенный, как всё у него. Буква «d» в слове «fiducia» не принадлежала слову: она уходила влево длинным крючком, словно хотела ухватиться за соседнюю.

— Спасибо, — сказала Кьяра и закрыла книгу.

— И ещё, — Раймондо потянулся за салфеткой, — в среду ночью в хранилище кто-то работал после двенадцати. Журнал пропусков показывает твою карточку.

Она не вздрогнула. Научилась не вздрагивать за много лет. Но сердце ударило так, что она на секунду испугалась, что он услышит.

— Я забыла кое-что в бумагах по пятому лоту, — сказала она. — Пришлось спуститься.

— Ночью?

— Мне не спалось.

— Бедная девочка, — сказал он мягко. — Ты ничего не видела?

Это был тот же вопрос, который он задал бы любому, и, наверное, именно поэтому он был так страшен. Кьяра встретила его взгляд и увидела в нём только то, что видела всегда: усталое, тёплое, чуть насмешливое внимание.

— Ничего.

— Так я и думал, — сказал Раймондо и улыбнулся. — Что ж. Если вдруг увидишь, придёшь ко мне. Правда?

— Правда.

На прощание, уже в прихожей, пока он помогал ей с курткой, она спросила как бы между прочим, с напускной небрежностью, которая далась ей труднее, чем любая атрибуция:

— У вас, кажется, остался мой запасной ключ. Вы ведь не потеряли его?

— Лежит в сейфе, в конверте с твоим именем. — Он удивился, и удивление было таким ровным, что она не смогла бы подделать его, даже если бы тренировалась год. — Хочешь, верну?

— Нет, пусть лежит.

— Я не вхожу в чужие двери, cara, — сказал он серьёзно. — Даже если мне дали ключ.

Она поцеловала его в щёку, как всегда, и вышла на улицу. Серый пёс проводил её до ворот, лениво помахивая хвостом.

На автобусной остановке Кьяра села на скамейку и долго смотрела на свои руки. Она подумала: вот человек, который взял на себя мою вину. Вот человек, который сказал, что я имею право на ошибку. И вот человек, чьё лицо я читала одиннадцать лет, а сегодня не прочла ни одной строчки. Его лицо было честным, как всегда, и поэтому ничего не значило.

Она пересмотрела всё, что он сказал. Досье на Луку могло быть правдой, а могло быть набором слухов, собранных заботливой рукой. Журнал пропусков действительно показывал её карточку. Ключ действительно лежал в сейфе. Всё сходилось, и от этого ей становилось всё тревожнее: ничто не противоречило ни одной версии.

Автобус пришёл, она села у окна и, уже проезжая мимо кованых ворот, вдруг поняла, что ни разу за весь день не спросила себя о главном. Она так привыкла верить его голосу, что не заметила: за обедом он сказал ей «не верь Луке» четыре раза и ни разу не сказал, что сам верит ей.