Ужин, который нельзя было принимать

Сообщение пришло в субботу в четыре часа дня. Незнакомый номер, три строчки: «Я лгал вам. Не обо всём, но достаточно. Позвольте за ужином исправить хотя бы часть. Сан-Никколо, Виа ди Сан-Никколо, в восемь. Лука».

Кьяра прочла его четыре раза. Сначала она решила не отвечать. Потом решила ответить холодно. Потом несколько раз написала, стёрла и написала снова, и в итоге отправила два слова: «Я приду». Она стояла у окна с телефоном в руке и считала. Ей хотелось объяснить себе это решение разумно: человек, который врёт, сам предлагает правду, значит, нужно пойти и посмотреть, какую именно. Объяснение было толковое. Она не поверила ни одному слову.

Траттория пряталась в проулке, куда не заглядывали ни туристы, ни путеводители. Три маленьких зала, жёлтые стены, на каждой стене по десятку фотографий неизвестных людей. Хозяин, сморщенный старик в фартуке, поприветствовал Луку как внука, поставил на стол кувшин красного и ушёл, не спросив ничего.

— Он думает, что я привёл вас жениться, — сказал Лука. — Он думает так про всех, кого я привожу.

— Вы часто приводите?

— Раз в год. Для порядка.

Она села, не снимая куртки. Он заметил это и ничего не сказал.

Первые полчаса прошли в разговорах, которые ни о чём не говорили: вино, дождь, сорт сыра на стойке. Кьяра ловила себя на том, что слушает его голос так, как слушают музыку в соседней комнате, не вникая в слова, только в мелодию. Он рассказывал о часовщике, который починил один его барометр и взял за работу бутылку граппы, и рассказывал смешно, с паузами, без позы. У него были быстрые руки, он размахивал ими, когда увлекался, и тогда казался моложе.

— Теперь ваша очередь, — сказал он наконец. — Почему картины?

— Мой отец делал рамы, — сказала Кьяра. — В Прато, в мастерской на задворках. Он говорил, что рама должна быть слабее картины, но достаточно сильной, чтобы её удержать. Не спорить с ней, не помогать ей, а просто держать. Я росла между рамами и думала, что мир так и устроен: одни вещи висят на стенах, другие их держат.

— А потом?

— А потом я поняла, что мир устроен хуже. — Она впервые за вечер улыбнулась. — В двадцать два года я пришла в «Леоне д'Оро» практиканткой. Раймондо поставил меня перед картиной и сказал: «Говори». Я говорила, он слушал. И с тех пор вся моя жизнь строится на том, что я смотрю и говорю, а кто-то кивает.

— Вам до сих пор нужно, чтобы кивали?

Она не ответила. Он не стал настаивать.

Принесли тагльятелле с грибами и жаркое. Лука ел медленно, с удовольствием, так, как едят люди, у которых было мало денег в юности. Потом, между двумя глотками вина, он заговорил о бабушке.

— Её звали Ада. Она была маленькая, как птичка, и страшно упрямая. Каждое утро, прежде чем сварить кофе, она подходила к Нинне и проверяла, на месте ли та. Картина висела над буфетом, и мне в детстве казалось, что девочка с фонарём живёт у нас в доме, как кошка. Я подсовывал ей под раму конфеты. Бабушка находила и говорила: «Она не ест сладкого. Она ждёт».

— Чего?

— Не знаю. Так и не спросил. — Он улыбнулся, но глаза у него были очень серьёзные. — Когда дед продал её, бабушка перестала подходить к буфету. Просто обходила его по кругу, как обходят яму. Я тогда был совсем маленький. Но я запомнил, как человек может обходить пустое место.

Кьяра слушала и думала о том, что рассказывать так нельзя, если лжёшь. Но тут же возражала себе: можно. Именно так лгут лучше всего, правдой, которая не относится к делу.

— Вы сказали, что исправите часть лжи, — напомнила она.

— Да. — Он положил вилку. — Вот часть. В понедельник на просмотре я пришёл не случайно. Я пришёл смотреть на неё, потому что знал, что её выставят. Мне было нужно увидеть вас. Я слышал о вас раньше. Хотел понять, на чьей вы стороне.

— На стороне подлинного, — сказала Кьяра.

— Я так и понял. — Он помолчал. — Остальное расскажу в четверг. Не потому, что не хочу, а потому, что пока не могу.

— Опять четверг.

— Опять четверг. — Он потёр переносицу. — Вы знаете, что я чувствую, когда вы смотрите на меня так, как сейчас? Как будто я картина, которую вы собираетесь вернуть владельцу.

Она засмеялась, сама не ожидая. Смех вышел нервный, и она закрыла рот ладонью. Старик у стойки обернулся, одобрительно кивнул и вернулся к своей газете.

Они вышли в десять. Дождь прошёл, и над Арно стоял тёплый, влажный воздух с запахом листьев. Они пошли вдоль набережной, не сговариваясь, к мосту Грацие, и огни воды дрожали у них под ногами. Лука шёл с её стороны от парапета, так, чтобы ей не пришлось смотреть вниз. Она заметила это и ничего не сказала.

На середине моста он остановился.

— Я хочу сказать вам одну вещь, — сказал он. — Не про картину. Вы прекрасно видите всё на свете, кроме одного. Вы не видите, что вы сами тоже подлинная. Вы всё время ищете в других подлог, потому что боитесь найти его в себе.

— Вы философ?

— Я часовщик. — Он улыбнулся. — Просто у меня много времени для размышлений.

Они стояли очень близко. Она чувствовала запах мастики и мыла от его рубашки и тепло, которое шло от него, как от лампы. Он не касался её. Он просто ждал, и это ожидание было так точно рассчитано, что Кьяра на секунду заподозрила и его: слишком хорошо, слишком вовремя.

Она шагнула назад.

— Я не умею доверять, — сказала она.

— Я тоже. — Он не обиделся. — Давайте не будем доверять вместе. Это уже что-то.

Он проводил её до Виа деи Нери и ушёл, не оборачиваясь, засунув руки в карманы. Она смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол, и ругала себя последними словами, а потом поднялась на третий этаж, повернула ключ и вошла.

В квартире было тихо. Всё стояло на месте. Свет в коридоре, чашка на сушилке, шарф на крючке. Она сняла куртку и пошла на кухню, и только когда зажгла лампу, поняла, что что-то не так.

Не сразу. Сначала дрогнула полка в шкафу. Потом она открыла дверцу и увидела, что картонная папка с фотографиями, лежавшая на самом верху, рядом с договором и старыми письмами отца, исчезла. Остальное лежало так, как лежало. Бумаги не тронуты, письма перевязаны той же тесёмкой. Взято было только то, что нужно.

Замок на двери не был взломан. Окна закрыты. Никто не приходил с шумом. Кто-то вошёл с ключом, прошёл прямо к шкафу и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Кьяра медленно села на табурет. Перед глазами всплыла связка ключей на дне ящика в кабинете у Раймондо, с бирками «К. М., Виа деи Нери». Запасной комплект, который он попросил у неё три года назад, после «Цецилии», когда она две недели не выходила из дома: «На случай, если ты опять решишь умирать в одиночку».

Она сидела очень тихо и слушала, как дом дышит вокруг неё. Подозревать человека, который принёс тебе булочки и сказал «одна ошибка», было так же страшно, как подозревать собственную руку.

Но руки у неё были холодные, и она не могла их согреть.