Приписка на обложке

Дневник Аренсона снова лежал передо мной на кухонном столе — том же самом, где полтора месяца назад впервые развернулась карта хребта Возничего, — но теперь я не искала подсказок, скрытых в основном тексте. Меня интересовала одна-единственная строчка, написанная выцветшими чернилами на внутренней стороне обложки, строчка, которую я перечитывала за последнюю неделю, наверное, раз двадцать.

«Есть вторая, начатая задолго до съёмки хребта Возничего, во время моей самой первой экспедиции на восточное плато, — карта, которую я так и не решился завершить по причинам, во многом схожим с теми, что вы теперь понимаете применительно к этому месту. Если судьба приведёт вас туда, ищите ту же метку у истока Серебряной реки».

Схожим, но не идентичным причинам — эту деталь я осознала не сразу. В долине за хребтом Возничего Аренсон защищал людей от людей: место, обитаемое, живое, уязвимое перед чужой жадностью. Но восточное плато, откуда берёт начало Серебряная река, судя по архивным справочникам, было пустынной, необитаемой территорией — скудная альпийская тундра, никаких поселений в радиусе полусотни километров от истока. Если там нечего было защищать от людей, что именно заставило молодого Аренсона, тогда ещё в самом начале своей карьеры, замолчать так же основательно, как он замолчал десятилетия спустя на хребте Возничего?

Я разложила рядом два документа: официальный отчёт о самой первой экспедиции Аренсона, найденный в том же архиве Брандта, — сухой, формальный, ничем не примечательный текст, описывающий стандартную топографическую съёмку истока крупной реки, — и приписку из его позднего дневника, полную намёка, но лишённую конкретики.

Отчёт заканчивался буднично: съёмка завершена, координаты зафиксированы, экспедиция возвращается на базу. Ни слова о проблемах, ни намёка на сложности. Идеально гладкий, профессиональный документ — ровно такой, каким мог бы стать и отчёт о хребте Возничего, если бы Аренсон решил соврать в нём так же убедительно, как, судя по всему, соврал здесь.

Телефон зазвонил, когда я делала пометки на полях отчёта, — звонок от Брандта, чей голос за месяцы нашего сотрудничества стал звучать заметно менее формально, чем при первой встрече.

— Госпожа Вэлд, — сказал он без предисловий, — вы просили сообщить, если кто-то ещё запросит доступ к материалам Аренсона. Сегодня утром пришёл запрос — от того же фонда, что и в прошлый раз.

— «Нордвейл», — сказала я, не удивляясь. — Мэддокс?

— Формально запрос подан на имя фонда, но в примечаниях указано его имя как ответственного исследователя. Интересовались именно ранними материалами — теми, что относятся к первой экспедиции на восточное плато.

Я почувствовала знакомое сочетание раздражения и почти неохотного уважения — Мэддокс, судя по всему, читал те же строки дневника, что и я, задавался теми же вопросами, приходил к тем же выводам с той же скоростью.

— Спасибо за предупреждение, Брандт, — сказала я. — И раз уж вы позвонили — есть ли у вас что-то по восточному плато, чего нет в стандартном архиве? Личные заметки, письма, что угодно, относящееся именно к самой первой экспедиции?

Пауза на другом конце провода была короче, чем в прошлый раз, но достаточно заметная, чтобы я насторожилась.

— Есть один документ, — сказал он наконец. — Геологическая экспертиза, заказанная фондом двадцать лет назад, когда кто-то другой уже пытался заинтересоваться этим районом. Экспертиза была засекречена по запросу самого фонда — формально из соображений коммерческой тайны, но, если честно, я никогда не понимал зачем: район пустынный, ресурсов там, по всем открытым данным, немного.

— Можно взглянуть?

— Формально нет, без специального разрешения совета фонда. Неформально… — Он снова замолчал, и я почти услышала, как он взвешивает степень нарушения собственных должностных инструкций. — Приезжайте завтра утром. Я что-нибудь придумаю.

Той же ночью я начала составлять список для новой экспедиции — куда более осторожный, чем месяц назад, потому что теперь я точно знала: путь через горы редко бывает прямым, а тайны Аренсона никогда не оказывались настолько простыми, насколько казались на первый взгляд.

Хольк согласился без колебаний, когда я позвонила ему на следующий день, — в его голосе прозвучало нечто похожее на нетерпение, будто он ждал этого звонка едва ли не с момента нашего возвращения из долины за хребтом Возничего. Юна и Дэрин присоединились так же охотно, оба, судя по всему, успевшие соскучиться по азарту полевой работы за месяц спокойной, размеренной жизни в городе после предыдущей экспедиции.

— Нам нужен геолог, — сказал Хольк, когда мы собрались на том же складе, что служил отправной точкой прошлого похода. — Настоящий специалист, не любитель. Восточное плато отличается от хребта Возничего геологически настолько, что моего опыта чтения рельефа может не хватить для полноценной интерпретации того, что мы там найдём.

Он оказался прав куда раньше, чем я готова была это признать. Специалиста мы нашли через университетскую кафедру геологии — молодого исследователя по имени Тео Ландер, чья диссертация о нестабильных геотермальных системах региона произвела на приёмную комиссию сильное впечатление, но так и не получила достаточного финансирования для полноценной полевой проверки.

— Восточное плато, — повторил он, когда я впервые изложила ему суть предложения в тесном university кабинете, заваленном образцами пород и распечатками сейсмических данных. — Я писал об этом районе в диссертации, основываясь исключительно на спутниковых данных и старых геологических картах. Возможность увидеть его лично…

Он не закончил фразу, но выражение его лица — смесь профессионального азарта и едва сдерживаемого волнения — сказало мне больше, чем любые слова могли бы. Я узнала это выражение, потому что видела его в зеркале месяц назад, разворачивая карту хребта Возничего на столе архива Брандта.

— Есть одна деталь, о которой вам стоит знать заранее, — сказала я. — Мы не просто изучаем геологию региона из академического интереса. Мы ищем ответ на вопрос, почему человек, составлявший первую официальную съёмку этого плато сто с лишним лет назад, решил скрыть часть результатов своей работы — и, судя по косвенным свидетельствам, сделал это не из страха за собственную репутацию, а из страха за нечто более серьёзное.

Тео посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, точно таким же, каким Хольк когда-то оценивал меня саму в своём доме на окраине города.

— Тогда я определённо еду, — сказал он просто. — Если там действительно есть геологическая аномалия, достаточно серьёзная, чтобы заставить опытного картографа промолчать, я хочу увидеть её первым — и, желательно, живым, а не в качестве посмертной сноски к чужому исследованию.

Мы обменялись коротким, понимающим смешком — первым проблеском той лёгкости, что, я уже знала по опыту прошлого похода, становится незаменимой валютой доверия внутри команды, столкнувшейся с недели изматывающих трудностей впереди.

Утром следующего дня, вооружённая засекреченной экспертизой из архива Брандта — документом, содержание которого он позволил мне бегло просмотреть, но не скопировать, — я разложила перед всей собравшейся командой карту восточного плато и указала на пустое пространство у истока Серебряной реки, столь же красноречиво обрезанное аккуратной рукой Аренсона, как когда-то и пустое пятно над хребтом Возничего.

— Вот куда мы направляемся, — сказала я. — И, судя по всему, на этот раз мы будем не единственными, кто туда стремится.