Падение

Следующие дни прошли в странной, звонкой тишине.

Брандла арестовали в тот же вечер, на ступенях Общества врачей, при толпе, которая не расходилась и не кричала, а стояла молча и смотрела, как он идёт к закрытому автомобилю, высокий, прямой, с непокрытой головой. Он ни на кого не глядел. Только у самой дверцы на секунду обернулся, и Грета, стоявшая на другой стороне улицы под фонарём, поймала его взгляд. В нём не было ни ненависти, ни раскаяния. Только изумление, как у человека, впервые обнаружившего, что его игра имела правила, о которых он не знал.

Золотая медаль так и осталась лежать на бархатной подушке.

Через неделю Общество врачей лишило Эрнста Брандла всех званий и титулов. Прессе были переданы выдержки из дневника Марты, и «Венский вестник», тот самый, что неделей раньше печатал о «нервной стенографистке», выпустил ретракцию на первой полосе, набранную мелким шрифтом. Кесслер, не выдержав допроса, дал показания на третий день. Он оказался слабым человеком, искренне верившим в учителя, и расплакался, увидев протоколы сеансов, которые сам же вёл. Он назвал двенадцать имён. Лехнер разослал повестки.

«Эйхенхоф» закрыли окончательно. В подвале нашли картотеку: сорок два дела, а за ними ещё тридцать, которых не было в тетради Марты. Анна Вайс постепенно приходила в себя, в светлой палате городской больницы, где никто не говорил с ней о лестницах. Врачи осторожно писали, что память может вернуться частично. Она узнала мать и однажды попросила яблоко, но тут же заплакала, и яблока ей больше не приносили.

Адлер потерял практику. Пациенты, прочитав газеты, одни отвернулись, другие, напротив, стали приходить вдвое чаще, но он принимал только тех, кого мог лечить обычным разговором, без тайн и без ширмы. Ширму он, впрочем, не убрал. Она так и осталась стоять в углу, красного дерева, с выцветшими аистами. Грета заглянула туда однажды утром и увидела, что бумажная лента, которой она когда-то заклеила щель, отклеилась и лежит на полу.

— Оставить? — спросил Адлер, заметив её взгляд.

— Оставьте, — сказала она. — Пусть будет щель.

Ильза Кранц явилась на допрос сама, с корзинкой и вязанием, и отвечала на каждый вопрос так, как диктуют телеграмму. Следователь обещал не привлекать её к ответственности, и она, выслушав, сказала: «Мне это ни к чему». На следующий день она вернулась в Штильгассе, надела фартук и стала полировать латунную табличку. Лицо у неё по-прежнему было суровое, но в уголках губ, у Греты не оставалось сомнений, пряталась тень.

Могилу Марты Грета знала. В семнадцатом году её похоронили на казённый счёт, в общем ряду на кладбище в Пуркерсдорфе, без камня и без креста: комиссия решила, что самоубийцам камень не положен, а у девятнадцатилетней Греты не нашлось денег спорить. Теперь, по ходатайству Лехнера, разрешение на перенос выдали за три дня. Грета приехала на кладбище в серый, холодный день ранней зимы, в сопровождении Феликса и Лехнера. Они молча стояли у земляного холма, пока рабочие не подняли гроб и не уложили его на телегу.

На Центральном кладбище, в тихой аллее, где много лет назад купили участок для её матери, они похоронили Марту во второй раз. Было ветрено, мелкий снег косо летел из серой пустоты. Пришли немногие: Феликс, Ильза, Адлер, Лехнер с шляпой в руках и старый Густль, которого привёз Феликс в рабочем грузовике. На камне, который Грета заказала заранее, резчик вырезал: «Марта Хольцер, 1893–1917». И под ней, чуть мельче: «Она никуда не уходила».

Когда все разошлись, Грета осталась одна. Она достала из кармана блокнот, привычный, с заточенным карандашом, постояла, потом положила их на мёрзлую землю у основания камня.

— Я больше не буду записывать чужие слова, — сказала она вслух. — Я хочу, наконец, слышать свои.

Ветер подхватил её слова и унёс над крестами. Сзади тихо хрустнул снег. Феликс подошёл и встал рядом, не произнося ни слова.

— Знаете, — сказала она, не оборачиваясь. — Всю жизнь я думала, что молчание это единственный способ быть в безопасности.

— А теперь?

— А теперь мне кажется, что это просто очень длинный мост без другого берега.

Он взял её за руку. Рука у него была тёплая, в мозолях от рейки.

— Мы достроим, — сказал он.