Ночь в лесу

Комната, куда её отвели, была когда-то палатой: узкая койка, умывальник, зарешечённое окно. Дверь заперли снаружи. Блокнот отобрали, и Кесслер, возвращая ей пальто, вежливо извинился.

Она села на кровать и стала считать. Одиннадцать ступеней вниз, двенадцатая под плитой. Тетрадь на месте, они не нашли. Но найти её всего лишь вопрос времени.

Через два часа за окном стемнело. Слышны были шаги в коридоре, голоса. Один раз сквозь стену донёсся крик Ильзы Кранц, резкий и злой: «Я десять лет вас ненавидела, мерзавец!» Потом хлопнула дверь, и всё стихло.

Она не спала. Сидела, обхватив колени, и повторяла про себя фразы, которые теперь знала наизусть, как заученные уроки. «Яблочная дверь не заперта. Она открывается изнутри».

Открывается изнутри.

Она вскочила. Подошла к двери, осмотрела замок. Обычная щеколда, старая. Затем перевела взгляд на окно: решётка в кирпичной раме, шесть прутьев. Прутья держались на ржавых штырях, но штыри были забетонированы. Она прижалась лбом к стене и услышала, или ей показалось, далёкий мерный стук.

Потом звук усилился. Кто-то поднимался по лестнице, крадучись, на цыпочках, останавливаясь на каждой ступеньке. Ключ тихо повернулся в замке, и дверь приоткрылась на ладонь.

— Грета, — прошептал голос.

Она не сразу поняла, что произошло. В щель просунулась голова, всклокоченная и грязная, с мокрыми от дождя волосами и дикими серыми глазами. Феликс.

— Господи, — сказала она. — Как вы…

— Потом. Идёмте.

Он втащил её в коридор. Одежда на нём была в грязи, на щеке царапина, в руках рабочий фонарь. Он дышал, как после бега.

— Фрау Кранц? — выдохнула она.

— Внизу, в кухне, связана. Я её развязал. Кесслер спит, я подмешал ему в чай то, что принёс для себя: у меня остался порошок от бессонницы. Серый в парке, но не вернётся минут пять. Идём.

Он взял её за руку, и она не отняла.

— Мне нужна тетрадь, — сказала Грета на лестнице. — Внизу. Под двенадцатой ступенью.

— Знаю.

— Откуда?

— Потом.

Они спустились по главной лестнице, прошмыгнули через тёмный холл, свернули на кухню. Ильза Кранц, растрёпанная, но прямая, как всегда, ждала у задней двери с корзинкой в руках. Увидев Грету, она ничего не сказала, только коротко кивнула, и в этом кивке было больше, чем в длинных речах.

— Иди к Густлю, — шепнул ей Феликс. — Он, кажется, пьян, но лошадь у него есть. Скажи, что мы вывезем вас обеих, как только…

— Не учи меня, мальчик, — сказала Ильза и исчезла в темноте.

Он повернул ручку железной двери. Грета ждала, что он остановится у порога, но Феликс стал спускаться, не колеблясь, и она пошла следом. Лестница вела вниз, холодная и тёмная.

На шестой ступени он вдруг замедлил шаг.

На восьмой остановился и положил ладонь на поручень, так, как делал это много раз.

На одиннадцатой он стал совершенно неподвижен.

— Феликс?

— Я помню, — сказал он. Голос стал глухим, незнакомым. — Я помню эту площадку. Я стоял здесь. Вот на этом месте.

— Что вы помните?

— Она шла передо мной, — медленно проговорил он, не отрывая взгляда от камня под ногами. — Несла яблоко. Хотела дать мне. Я ждал внизу, на последней ступени. Потом наверху открылась дверь, и кто-то спустился. Высокий. В тёмном. Он сказал: «Марта, мы можем поговорить?» Она обернулась и сказала: «Феликс, иди наверх». Но я не пошёл. Я стоял и смотрел.

— Что было дальше?

— Они спорили. Он схватил её за локоть. Она вырвалась. Он толкнул, нет, не толкнул, а ударил ладонью в грудь, и она отступила, и ступени… — он задохнулся. — Она упала, Грета. На эту площадку. Затылком о камень. Звук был… Я кинулся к ней, поскользнулся, ударился подбородком о край. А он стоял наверху и смотрел.

Грета обняла его. Она не знала, когда это сделала. Он трясся, как от холода, и спрятал лицо у неё в плече.

— Он не пытался подхватить её. Он смотрел, — повторял Феликс. — Я видел его лицо. Я видел его лицо.

— Тише. Тише.

Когда он перестал дрожать, она осторожно высвободилась, присела у стены и подсунула лезвие под плиту. Тетрадь лежала там, нетронутая. Она развернула ткань, проверила и сунула её за пазуху, под пальто, прижав к груди.

— Идём, — сказала она.

Лес встретил их ночной сыростью. Ильза с Густлем стояли у конюшни, и старик, уже трезвый и испуганный, держал под уздцы низкорослую рыжую лошадь с телегой.

— Больше нет ничего, — шепнул он. — Не серчайте.

Они втроём забрались на телегу, укрылись рогожей, и Густль погнал лошадь по лесной дороге. Колёса скрипели, ветви хлестали по бортам. Позади, в доме, вспыхнули огни: один, другой, третий. Кто-то кричал.

— Быстрее, — сказал Феликс. — Они выехали.

Но телега шла по мокрой дороге ровно, не быстро, и когда небо начало сереть, они выбрались из лесу к пуркерсдорфской станции, где у закрытого вокзала ждал первый утренний поезд. Густль принял от Ильзы монету, перекрестил их, развернул лошадь и исчез в тумане.

На платформе было пусто. Дым паровоза стелился по рельсам. Ильза пошла в здание вокзала, сказав, что купит билеты, и тактично оставила их вдвоём.

Они стояли рядом, не касаясь, но так близко, что Грета слышала его дыхание. Утренний свет делал его лицо совсем юным.

— Вы сказали, что я приманка, — тихо произнёс Феликс. — Вы были правы. Меня использовали. Но я не знал, и, когда понял, захотел узнать, кто и зачем. Я пошёл к Адлеру после того вечера на мосту. Он рассказал мне всё. Про вас, про Марту, про Брандла. Я сел в рабочий грузовик Пфлегера и поехал сюда. Грузовик увяз в канаве за версту отсюда, дальше я шёл пешком. Думал только об одном: даже если я пришёл к вам по чужой воле, я всё равно хочу остаться по своей.

— Я не должна была вам не верить.

— Вы были правы, не веря. Я бы тоже себе не поверил.

— Феликс…

— Я хотел найти ту, чьими словами говорю, — сказал он. — С самого начала. Не потому что кто-то меня послал. Потому что мне нужно было знать, кто я без этих слов. И когда я вас увидел там, под зонтом, я понял, что нашёл.

Она не ответила. Только повернулась к нему, положила обе ладони ему на грудь, и он, помедлив, накрыл их своими. Потом, неловко, как люди, которые не умеют, но очень хотят, они поцеловались: коротко, осторожно, как будто пробуя, не рухнет ли мост.

Паровоз тяжело вздохнул. Ильза Кранц вышла на платформу с тремя билетами и спросила только:

— Ну что, едем?

Она не улыбалась, но глаза у неё были мокрые.