Пропавший журнал

Фрау Пихлер ждала её в коридоре.

Это само по себе было знаком беды: хозяйка никогда не выходила встречать жильцов, считая, что женщина, которая слоняется по коридорам, роняет достоинство. Теперь она стояла у своей двери в халате, с папильотками, торжественно скрестив руки, и пахла валерьянкой.

— Фрейлейн Хольцер, — сказала она тем тоном, которым объявляют о болезни родственника. — У вас был посетитель.

— Какой посетитель?

— Господин из газовой компании. Приличный, в шляпе. Сказал, что проверяет счётчики после жалоб на утечку. Я впустила его, разумеется, на пять минут. Он сказал, что всё в порядке.

— Вы дали ему ключ?

— Он сам попросил. Сказал, что у вас договорённость. — Фрау Пихлер подняла брови. — А разве нет?

Грета не ответила. Она уже бежала по лестнице, перепрыгивая через ступени, и сердце колотилось так, что отдавало в висках. Замок был цел. Дверь поддалась сразу, она влетела в комнату, захлопнула её за собой и, не снимая пальто, упала на колени у третьей половицы от окна.

Доска поднялась легко, слишком легко. Края её были аккуратно подогнаны, без единой новой царапины, как будто кто-то поднимал её с большим почтением. Грета запустила руку в пустоту, нащупала жесть, вытащила коробку «Мандль».

Крышка лежала на месте. Тетради внутри не было.

На дне, на пожелтевшей бумаге, лежало маленькое тёмное зёрнышко, яблочная косточка, аккуратно положенная посередине.

Она долго смотрела на него, не двигаясь. Потом села на пол, прислонившись спиной к кровати, и сидела так, пока в окне не посерело.

Журнал был украден, но украден не ради денег: в нём не было ничего ценного, кроме слов. Строчки в системе Габельсбергера, которые прочитает лишь тот, кто знает систему. Строчки, которые записывала девятнадцатилетняя девочка, не понимая, что пишет показания. Там были все фразы Марты, до единой. Там было «14 марта» и час прихода, и описание ночи, и даже запись о том, что шинель пахла яблоками. Теперь у человека с серой шляпой был документ, доказывающий, что она знала.

А знание, как она теперь понимала, было именно тем, что кто-то искал десять лет.

Она перебирала возможных воров, как карты в руке. Фрау Пихлер, невольная пособница? Нет. Ильза Кранц, которая подложила билет и чью осведомлённость нельзя было объяснить одной добротой? Но Ильза не знала адреса. Феликс? Она никогда не говорила ему, где живёт, хотя в трамвае он мог проследить… Нет, он спал в поезде, и руки у него были такие…

Мысли вернулись к одному имени. Единственный человек, который знал адрес, который семь лет платил ей жалованье и каждую неделю подписывал расписки, которому Брандл послал привет и который накануне прятал шкаф от её рук.

Утром она вошла в кабинет без стука, с блокнотом и неубранными волосами. Адлер сидел за столом, разбирая почту. Он поднял голову, и она сказала, не здороваясь:

— Из моей комнаты украли журнал. Тетрадь тысяча девятьсот семнадцатого года. Об этом знали вы.

— Фрейлейн Хольцер…

— Вы знали мой адрес. Вы знали, что я храню записи. Вы сами учили меня хранить всё. Вы отправили кого-то, потому что я открыла шкаф, потому что…

— Я не отправлял никого.

Он сказал это ровно, без возмущения, так ясно, что она на миг замолчала.

— Я даже не знал, что у вас есть такой журнал, — продолжал он. — Вы никогда мне о нём не говорили. Я знал только, что вы пишете. Все, кто пишет, где-нибудь прячут то, что боятся потерять.

— Тогда кто?

Адлер встал. Он подошёл к окну и долго смотрел во двор на мокрый каштан. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Вы услышали фразу на первом сеансе и сломали карандаш. Вы вышли из комнаты на втором. Вы открыли мой шкаф на третьей неделе. Вы очень последовательны, фрейлейн Хольцер. Я пытался не замечать. Я старый трус и привык не замечать. Но я не слепой. Я знаю, чьи это слова.

Она замерла.

— Вы знаете?

— Я догадался ещё до того, как Феликс Рот произнёс вторую фразу. — Он повернулся, и лицо его было очень старым. — В тысяча девятьсот семнадцатом году, фрейлейн, я был молодым человеком, который хотел служить большой науке. Я работал в одном месте, под началом одного человека. И однажды я подписал бумагу. Одну. Я не прочитал её внимательно, я доверял человеку. Я потом…

Он замолчал. Челюсть дёрнулась.

— Какую бумагу? — спросила Грета, шагнув ближе.

— Нет, — сказал он. — Не сегодня.

— Господин доктор…

— Я сказал: не сегодня.

В приёмной зазвонил колокольчик. Дверь отворилась, и Ильза, не глядя на них, объявила:

— Фрау Лорнер.

Адлер выпрямился, одёрнул жилет и подошёл к двери. Голос его, когда он здоровался с пациенткой, звучал мягко и ровно, будто ничего не произошло. Грета, стоя у ширмы, смотрела на его спину и впервые видела не наставника, не работодателя, а человека, который десять лет несёт на плечах камень и не может его опустить.

Она села за ширму. Заточила три карандаша. И, записывая жалобы фрау Лорнер на белые коридоры, подумала: «Он не крал. Но он знает, кто». Эта мысль была страшнее любого обыска.