Блокнот

В пятницу Лена проснулась в шесть утра с ощущением, что забыла выключить утюг. Утюга у неё не было, но чувство было таким настоящим, что она встала и обошла всю квартиру, проверяя розетки.

Потом села за кухонный стол, расстелила бабушкину шаль на коленях и открыла первый блокнот.

Её скоропись была изобретением, которым она втайне гордилась. Двенадцать лет назад, на втором курсе переводческого факультета, преподавательница по консекутиву сказала: «Мозг переводчика ненадёжен, его надо подпирать бумагой». Лена выдумала собственную систему значков: стрелки для причин и следствий, кружки для чисел, волнистые линии для сомнений, вертикальные чёрточки для пауз. Читать её записи мог только один человек на свете. Она называла это «личным шифром», а Мейбл Рэдклифф однажды сказала, что это «самая красивая нечитаемость в Орегоне».

Блокнот за среду лежал сверху. Лена нашла нужную страницу, и сердце у неё сделало небольшой кувырок.

Всё было на месте. Ровная строка скорописи, подчёркнутая дважды: «Аванс сразу. Вернуть — если завод закрыть/сократить ½. 900 чел.». Рядом стоял значок, которым она отмечала то, что считала самым важным в речи: маленький круг с точкой.

Доказательство. Её собственное, нарисованное её рукой в 11:42 утра, за две минуты до подделки.

Она сфотографировала страницу, потом ещё раз, под другим углом, потом отправила снимки Оливии с припиской: «Это поможет?» Через минуту пришёл ответ: «Это поможет мне поверить тебе. Суду нужно больше. Продолжай копать».

Лена выпила чашку кофе, достала лист бумаги и принялась рисовать карту. Квадраты — сессии. Линии — люди. Она вспоминала три месяца, неделю за неделей, и записывала в углы квадратов всё, что могла: кто сидел за столом, о чём шла речь, где стоял Джейк, чем пахло в зале.

К одиннадцати утра на столе лежали четырнадцать квадратов. В четырёх из них Лена поставила красные вопросительные знаки.

Первый стоял на встрече с «Нордфлоу» в июле. Тогда Лена переводила для двух американцев и одного датчанина, и в какой-то момент датчанин сказал «четыре процента», а в итоговом протоколе по какой-то причине оказалось «шесть». Она тогда отнесла разницу на счёт собственной усталости, но блокнот хранил старую запись: «4%». И рядом, мелко, её же рукой: «?? в протоколе 6, проверить». Проверить она так и не собралась. Контракт подписали, все остались довольны, и жизнь пошла дальше.

Второй вопрос стоял на встрече в августе, в Сиэтле: фраза про срок, который Лена переводила как «до конца года», а в записи оказался «до конца квартала». Тут тоже были пометки.

Третий был про Эшби.

Лена долго смотрела на квадрат, не зная, что с ним делать. Это была короткая встреча в июне, вечерний приём после переговоров, неформальный. Эшби подошёл к ней в зале, когда она допивала лимонад, и сказал, глядя не на неё, а куда-то мимо:

— У вас удивительно точный голос, мисс Врабек. Его хочется слушать часами.

Она тогда улыбнулась и ответила что-то вежливое. Но сейчас, спустя три месяца, эти слова звучали иначе. Не как комплимент. Как оценка товара.

— Господи, — сказала Лена вслух, в пустую кухню.

В дверь постучали.

Она вздрогнула так, что чашка подпрыгнула на блюдце. Потом посмотрела на часы: двенадцать пятнадцать. Постучали ещё раз, коротко, три раза, с паузой. Знакомый стук.

— Пол? — Лена открыла.

Пол Ингрэм стоял на площадке с пакетом круассанов и лицом человека, который долго готовился к трудному разговору.

— Я был неправ, — выпалил он, не успев даже войти. — Вчера. В кабине. Я сказал «тебе показалось». Я это сказал, потому что у меня была плохая ночь и я хотел побыстрее уйти домой. Прости.

— Заходи.

Он вошёл, огляделся на горы блокнотов и осторожно поставил пакет на единственное свободное место.

— Мейбл позвонила мне вечером, — сказал он. — Сказала, что тебя отстраняют. Я пытался возразить. Она ответила, что «Клинтех» нужна жертва. Я так и подумал, что дело нечисто.

— Ты что-нибудь слышал? В наушниках, во время смены, когда я переводила?

— Нет. В том-то и дело, что нет. — Пол сел на край табурета и вдруг стал выглядеть моложе своих тридцати семи. — Но я кое-что видел.

Лена замерла.

— Что?

— Во время перерыва, около одиннадцати, ты вышла в туалет, помнишь? Я остался в кабине. И увидел, что в аппаратную Джейка зашёл человек. Не его технический, не ассистент. Незнакомая женщина, лет тридцати, с ноутбуком в рюкзаке. Волосы тёмные, короткие. Она села за его второй пульт.

— Джейк разрешил?

— Не знаю. Он вышел за кофе. Они разминулись.

— И что она делала?

— Ничего особенного. Что-то подключала. Минуты три. Потом ушла. А следом зашёл тот седой, из финансового отдела. Постоял за дверью, пока она работала. А потом они ушли вместе.

Лена медленно опустилась на стул.

— Эшби.

— Да, кажется. Он тоже на тебя смотрел, между прочим. Минуты полторы стоял у двери кабины и смотрел. Я подумал, ему просто скучно. Но потом, когда ты начала переводить, он всё время поглядывал на часы. Как человек, который ждёт, когда закипит чайник.

— Почему ты вчера этого не сказал?

— Потому что вчера я думал, что ты устала, а я устал ещё больше. Сегодня мне стыдно.

Лена протянула руку через стол и сжала его ладонь.

— Спасибо. Это очень важно.

— Я хочу помочь. Если нужно показать что-то Мейбл, или дать показания…

— Пока нет. Пол, если кто-то из «Клинтех» узнает, что ты с нами говоришь, у тебя тоже будут проблемы.

— Мне не страшно.

— Мне страшно за тебя.

Он усмехнулся, откусил круассан и сказал с набитым ртом:

— Знаешь, Ленка, самое смешное, что вчера я подумал: если у тебя в голове что-то перепутается, это будет значить, что с миром что-то не так. Ты ведь единственная, кто ни разу не ошибалась.

Лена не ответила. Она смотрела на бумагу с четырнадцатью квадратами и красными вопросами и думала о том, что именно поэтому ей и достался этот удар. Тот, кто выбирал голос для подделки, искал не любого переводчика. Он искал самого точного, того, чьё слово никто не станет проверять. Если голос Лены Врабек говорит что-то, значит, это правда. Чужая уверенность была для неё не комплиментом, а оружием, из которого в неё и выстрелили.

Когда Пол ушёл, она ещё минут десять сидела молча. Потом достала телефон и написала Джейку: «Нужно поговорить. Не по телефону. Могу к тебе в студию вечером».

Ответ пришёл через минуту, как будто он ждал.

«Приходи. Я сам хотел тебе написать. Мне нужно показать тебе кое-что».

Лена прочла сообщение, и что-то в нём насторожило её второй раз за два дня. «Показать» было правильным словом. Но между «хотел написать» и «нужно показать» чувствовалась маленькая пауза, как в записи, где кто-то вырезал вдох.

Она стёрла из блокнота лишнюю точку и подчеркнула слово, которое только что пришло ей в голову: «Дана?»

Женщина с рюкзаком. Тридцать лет, короткие тёмные волосы. В списке доступа к архиву, который Лэнгли требовал у Джейка, было два имени. Она этого ещё не знала. Но интуиция, которая двенадцать лет вытягивала её из чужих ловушек, уже шла по следу.