Кофе в закусочной

Закусочная у моста называлась «Шесть вафель» и держала единственное в Ривермонте меню, в котором слово «вафля» не имело отношения к вафлям. Джейк пришёл на двадцать минут раньше, занял кабинку в углу, спиной к стене, и заказал два кофе, хотя пил только чай. Кофе он взял для Лены: она всегда начинала день с чёрного, без сахара, и смотрела на мир так, будто он ей что-то должен.

Он просидел двадцать минут, перекладывая сахарные пакетики по цвету. К моменту, когда колокольчик над дверью звякнул, у него получилась неплохая радуга.

Лена вошла в мокром пальто. Она никогда не приходила под дождь без зонта, но сегодня, очевидно, оставила его где-то вместе со здравым смыслом. Волосы прилипли ко лбу, под глазами лежали тени. Она тащила большую сумку, из которой торчал угол блокнота, и в тот миг, когда она остановилась в проходе и осмотрела зал, Джейк почувствовал нечто совершенно несвоевременное: захотел встать и снять с неё это пальто.

Он остался сидеть.

— Ты рано, — сказала она, садясь.

— Я боялся, что ты не придёшь.

— Я боялась, что ты придёшь.

— Это честно.

— Я стараюсь. — Она взяла чашку обеими руками, будто хотела согреть пальцы. — Говори.

Он протянул ей телефон. На экране был скриншот лога пульта: строки маршрутизации, времена, коды. Лена читала быстро и молча, и по тому, как у неё двигались губы, Джейк понял, что она переводит это для себя на чешский.

— «ENG-OUT-2, ЕXT: QA-MON», — тихо произнесла она. — Кто-то отключил мой канал и подставил другой источник?

— На тридцать шесть секунд. Ровно столько, сколько нужно, чтобы вставить фразу.

— А настоящий звук?

— Всё ещё шёл. Но в английском канале, который слушали американцы и который записывался в протокол, звучал не он.

— Значит, пока я переводила Влчека правильно, они слушали… меня. Другую.

— Да.

— Как это возможно?

Джейк ответил не сразу. Он знал, что у него есть два варианта: сказать всё или сказать почти всё. Он выбрал второй, и оправдал это тем, что хотел сначала понять, что стоит за правдой.

— Есть технология. Её называют синтезом голоса. Берут записи человека, сотни часов, нейросеть учится, и потом можно заставить её произнести любую фразу. Совсем как человека.

— У меня нет сотен часов записей.

— Есть, — осторожно сказал он. — Все твои рабочие сессии за последние три года. Они хранятся в корпоративных архивах «Клинтех» и ещё в нескольких местах. В основном как служебные записи.

— То есть любой, кто имеет доступ к архиву…

— Да.

Лена медленно поставила чашку.

— И этот «любой» может сделать так, чтобы я сказала что угодно.

— В теории. На практике нужны специалист, оборудование, терпение. И нужен доступ к пульту, чтобы вставить фразу в нужное время.

— У кого есть доступ к пульту?

Он помолчал.

— У меня. И у технического отдела «Клинтех». По логину, который был выдан вместе с проектом.

Лена посмотрела на него долго, не мигая. Джейк почувствовал, как внутри что-то сжалось: не страх, скорее ощущение человека, который держит в руке очень тонкую нитку и боится дышать.

— Значит, — сказала она, — ты подозреваешь кого-то из «Клинтех».

— Я подозреваю всех. И в первую очередь себя. Это же мой пульт.

— Ты сам себе подозреваемый?

— Я люблю начинать расследование с самых очевидных кандидатов.

Она неожиданно улыбнулась, коротко, как вспышка спички, и Джейк понял, что готов ради этой улыбки пересказать ей весь лог слово за словом, лишь бы она улыбнулась снова.

— Хорошо, — сказала Лена. — Слушай. Я не буду делать вид, что я тебе верю. Я тебя знаю три месяца. Ты хороший звукорежиссёр, у тебя приятная манера не лезть в мои дела, и я очень ценю, что ты приносишь мне чай в самые тяжёлые дни. Но этого мало.

— Согласен.

— Поэтому давай договоримся о правилах.

— Давай.

— Первое: ничего не скрываем друг от друга. Что ты нашёл, что я нашла, всё на стол. Даже если неприятно. Особенно если неприятно.

— Договорились.

— Второе: никто из нас не идёт к полиции, пока у нас нет доказательств. Если мы придём сейчас, меня посадят первой, потому что голос на записи мой.

— Принято.

— Третье, — она вздохнула, — если один из нас поймёт, что другой врёт, разговор заканчивается. Совсем.

Он кивнул. И в этот самый миг, пока кивал, подумал о архиве. О сорока тысячах долларов. О документе, где его собственная подпись стояла рядом с подписью начальника IT-отдела «Клинтех». Он не мог сказать этого сейчас. Не после «ничего не скрываем». Не в тот момент, когда она впервые посмотрела на него без подозрения.

«Потом, — подумал он. — Завтра. Как только соберусь с духом».

Он знал, что говорит это себе уже в третий раз.

— А ещё, — сказал он вслух, — в логе есть кое-что.

Он показал ей запланированное событие. Среда, десять утра. Лена смотрела на строчку так, будто это была надпись на стене её собственной квартиры.

— Они повторят.

— Да. На подписании. Когда в записи появится вторая фраза. Что-то, что окончательно закрепит подмену.

— Или что-то ещё хуже.

— Или что-то ещё хуже.

Она подалась вперёд.

— Тогда у нас шесть дней, чтобы найти того, кто это придумал, и остановить его.

— Шесть с половиной.

— Откуда ты знаешь про половину?

— Это шутка.

— Плохая.

— Единственная, которая у меня осталась.

Они ещё посидели. Принесли два блюда с чем-то, что называлось «вафлей по-домашнему», и они съели его без аппетита, но с полным ощущением, что нужно хотя бы раз за день что-то съесть. Лена достала из сумки блокноты и разложила их на столе: десять штук, перетянутых резинками разных цветов.

— Это что? — спросил Джейк, хотя уже догадался.

— Я записываю всё, что перевожу. Не слово в слово, но скорописью, моей собственной системой. Это нужно, чтобы не забывать числа и имена. Но это ещё и… — Она запнулась. — Это моя память. То, что я действительно сказала. Если в блокноте стоит одно, а на записи другое, значит, подделка.

— Ты хранишь их все?

— Двенадцать лет.

— Откуда ты знал про блокноты? Ты написал: «не удаляй».

— Ты листаешь их в кабине между сменами, — сказал Джейк. — Через стекло видно. Я решил, что это не просто привычка.

Она кивнула, и он почувствовал, что выдержал маленький экзамен.

Он смотрел на неё и вдруг понял, что именно сегодня, в мокром пальто, с пятном кофе на рукаве и блокнотами на столе, она выглядит самым живым человеком, какого он видел за этот год.

— Лена, — сказал он, — а ты хоть раз пробовала говорить свои слова?

— В смысле?

— Не чужие. Свои.

Она посмотрела на него так, что он тут же пожалел, что спросил.

— Я не знаю, что это такое, — ответила она очень тихо. — Я всю жизнь повторяю.

Дождь за окном усилился. В закусочной зажгли лампы над стойкой, и в их жёлтом свете лицо Лены показалось ему незнакомым и ужасно близким одновременно. Он подумал: «Я не имею права ей лгать. И я уже солгал».

Они расстались у моста. Лена пошла в одну сторону, Джейк в другую. Он остановился на середине, достал телефон и открыл папку с переписками. Нашёл вчерашнее письмо от Грэма Лэнгли: «Просим предоставить список лиц, имевших доступ к архиву QA-MON за последние шесть месяцев».

Список состоял из двух имён. Его и ещё одного. Дана Куинн, ведущий инженер речевых технологий «Холлоуэй Клинтех».

Он открыл её профиль. Фотографии нет. Только должность и приписка: «Работает над внутренними проектами по обучению переводчиков».

Джейк долго стоял на мосту, слушая, как под ним тяжело течёт Мэддокс, и думал о том, что за двадцать минут нарушил первое правило, которое сам же принял.

Он не сказал Лене про архив.

Он не сказал ей про Дану.

И, что было хуже всего, он уже знал, что завтра придётся сказать, потому что правда имеет свойство опаздывать ровно настолько, чтобы причинить больше всего боли.