Улыбка Холлоуэя

Кабинет Мэттью Холлоуэя находился на тридцать четвёртом этаже башни «Кэдмон-Плаза» и был устроен так, чтобы каждый вошедший чувствовал себя чуть ниже ростом, чем есть. Потолки подняты, окна от пола до потолка, стол размером с небольшую яхту. Лена, придя без пятнадцати девять, десять минут разглядывала в окне реку Мэддокс, пока секретарша, на лице которой застыло выражение вечного «минуточку», приносила ей воду без газа и без вкуса.

Ночью Лена не спала. Она сидела на кухне в старой чешской шали своей бабушки и по минутам вспоминала вчерашнее утро. Дважды открывала блокнот. Один раз говорила вслух сама с собой по-чешски, потому что по-чешски ей думалось медленнее и честнее.

— Мисс Врабек, — Холлоуэй вошёл ровно в девять, с идеальной улыбкой. — Простите, что заставил ждать. Утро выдалось, скажем так, насыщенным.

Он сел не за стол, а в кресло напротив неё, закинул ногу на ногу и поправил манжету.

— Начну с хорошего. Вы лучшая переводчица, которую я видел. Серьёзно. Три месяца я слушал, как вы превращаете Томаша Влчека из ворчливого моравского деда в приличного партнёра. Это талант.

— Спасибо, — сказала Лена. — Теперь, пожалуйста, плохое.

— Вы быстрая.

— Это профессиональное.

Холлоуэй улыбнулся шире, как человек, которому приятно, когда ему не отдают лишних шагов.

— Плохое в том, что вчера, в 11:42, вы сказали в микрофон то, чего Влчек не говорил. Вы отказались от права на возврат аванса. От имени «Аквамора».

— Я этого не говорила.

— Запись говорит иное.

— Запись, — сказала Лена очень спокойно, — подделана.

Холлоуэй не стал возражать. Он посмотрел на неё с неожиданным интересом, как смотрят на шахматиста, который сделал ход, которого ты не ожидал, но на который уже приготовил ответ.

— Возможно, — сказал он. — Допустим. Скажу откровенно, мисс Врабек: меня это устраивает. Восемнадцать миллионов не подлежат возврату. Мои юристы в восторге. Моя бухгалтерия в восторге. Я не собираюсь жаловаться на подарок.

— Тогда зачем вы меня позвали?

— Потому что подарки иногда оказываются бомбами. — Он развёл руками. — Если Влчек послушает запись и услышит то, что услышал я, он придёт ко мне, и ко мне, и ко всем, кто имеет отношение к договору. И вот тогда, мисс Врабек, мне понадобится человек, который объяснит, что это была ошибка переводчицы. Не мошенничество. Не мой умысел. Просто ошибка. Человеческий фактор.

Лена наклонила голову.

— Вы предлагаете мне быть этим человеком.

— Я просто описываю, как устроен мир. — Холлоуэй вновь поправил манжету. — Не воспринимайте это как угрозу. Это, скорее, страховка.

— Для вас.

— Для всех нас. Хотя да, в основном для меня.

Лена вдруг поймала себя на странном ощущении: она его почти уважала. За откровенность. Большинство людей, которые подставляют других, прячутся за красивыми словами, а этот подставлял открыто, с любезной улыбкой и стаканом воды.

— А если я откажусь?

— Тогда вы, возможно, окажетесь в неприятной ситуации. — Он посмотрел на неё с мягким сожалением. — Запись есть. Голос ваш. Алиби нет. Мотив тоже найдётся: например, что вам заплатили. Или что вы работаете на другую сторону. Люди придумывают многое, когда на кону восемнадцать миллионов.

— Вы думаете, я продалась.

— Я думаю, что у вас есть выбор, мисс Врабек. Это всегда лучше, чем его отсутствие. У вас неделя.

Она вскинула голову.

— Неделя?

— Вторая встреча сторон. Подписание окончательного договора. Следующая среда, десять утра. Там тоже будет ваш голос, и там мне понадобится ваш ответ. Или ваша подпись под заявлением о случайной ошибке. Или ваше отсутствие. Выбирайте сами.

Он встал. Это означало конец разговора, и Лена тоже встала, чувствуя, как у неё подкашиваются колени, но голова остаётся ясной. Она подумала: «Следующая среда, десять утра». Запомнила. Повторила про себя на чешском: «Příští středa, deset hodin».

На пороге она обернулась.

— Мистер Холлоуэй. Если вы так спокойно принимаете эту ошибку, значит, она вас не удивила. Вы знали?

Холлоуэй на секунду замер. Только на секунду, но в ней было больше правды, чем во всех его фразах за утро. Он не знал. Это читалось по его лицу так ясно, как читаются слова на чистой странице: он слушал ту запись, радовался ей и даже не задал себе вопроса, откуда она взялась.

— Я знаю одно, мисс Врабек, — медленно сказал он. — Подарки не бывают бесплатными. Но я привык платить.

Лена кивнула и вышла.

В лифте, глядя на своё отражение в зеркальной стене, она подумала: он не виноват. По крайней мере, не в этом. Эта мысль не принесла облегчения, наоборот: если Холлоуэй не знал, значит, кто-то другой в этом здании знал и делал вид, что не знает.

Телефон завибрировал, когда двери лифта открылись в вестибюле. На экране светилось «Мейбл Рэдклифф».

— Ленка, милая, — сказала Мейбл вместо приветствия. Голос у неё был такой, каким говорят по телефону с тяжело больными. — Ты уже слышала?

— Что именно?

— Мне позвонили из «Клинтех». Юристы. Очень вежливо. Просили временно отстранить тебя от всех проектов. До выяснения.

Лена остановилась посреди вестибюля. Мимо проходили люди в строгих пальто с одинаковыми стаканами кофе, и ни один из них не посмотрел в её сторону.

— Мейбл, это несправедливо.

— Я знаю, что несправедливо, дорогая. Но бюро стоит на репутации, а у нас сейчас и без того… — Она замолчала. — Прости. Неделю. Потом поговорим.

— А потом будет среда.

— Какая среда?

— Не важно.

Лена отключила телефон и встала у окна, где ветер с реки гонял по плитам площади оранжевые листья. В груди у неё всё ещё сидело вчерашнее ощущение: не страх, а странная, почти физическая тошнота человека, которого лишили его единственного инструмента. Голос у неё отобрали не на время. Его присвоили. Теперь он ходил где-то отдельно от неё, говорил чужие слова и подписывал чужие сделки.

Она позвонила Оливии Грант, единственному адвокату, которого знала лично. Оливия когда-то снимала с ней квартиру на двоих и умела слушать так, что у собеседника сам собой выстраивался рассказ.

— Приезжай, — сказала Оливия, не дослушав и до половины. — Через двадцать минут. И принеси все блокноты.

— Откуда ты знаешь про блокноты?

— Ленка, ты двенадцать лет записываешь каждую фразу скорописью. Я видела, как ты пишешь список покупок по-чешски. Приезжай.

В офисе Оливии на шестом этаже старого кирпичного здания Лена в первый раз за сутки смогла сесть и выдохнуть. Они разложили на столе блокноты, десять штук, исписанных мелкой стенографией, и Оливия слушала, перелистывая страницы так медленно, словно читала Библию.

— Значит, так, — сказала она в конце. — Ситуация такая. Запись подделана, это почти наверняка. Но доказать это ты не можешь, потому что единственная улика у них. Юристы Холлоуэя хотят иметь возможность свалить всё на тебя. А тот, кто это устроил, хочет, чтобы в среду всё повторилось. Верно?

— Не знаю, что он хочет. Но Холлоуэй сказал: среда, десять утра. Подписание.

— Значит, у нас шесть дней.

— Семь.

— Шесть с половиной. Ты сегодня потеряла полдня на жалость к себе.

— Оливия.

— Я шучу. Почти. — Оливия сняла очки. — Слушай, Лена. Мне нужно, чтобы ты вспомнила каждое слово за последние три месяца. Каждую встречу, где был чужой голос. Каждую странность. Каждого человека рядом с кабиной. Ты способна на это?

— Я способна повторить любое слово, которое слышала.

— Вот и повторяй.

Она вышла от Оливии уже в сумерках, с тяжёлой сумкой блокнотов и пустой головой. На экране телефона висело новое сообщение. Номер незнакомый, но она узнала стиль ещё до того, как прочла подпись.

«Лена, это Джейк. Нужно поговорить. Не по телефону. Закусочная у моста, 21:00. Приходи одна. И не удаляй ничего из блокнотов».

Она перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. Что-то в нём было не так, но сообразить, что именно, ей удалось только на мосту, когда ветер ударил в лицо.

Он не спросил, что за блокноты. Он знал о них.

Но откуда?