Первая трещина

Фрагмент ведомости, написанной рукой А. Кинлоха. «Лист 2. Ноябрь 1893. Получатель: Дж. Брюс — 18 фунтов, не найден. Получатель: Р. Данбар — 18 фунтов, умер 1889. Получатель: М. Ньюлендс — 18 фунтов, не значится в списках. Итого перечислено «по иным статьям»: 412 фунтов. Перечислено на счёт «Дж. Эшвуд и К°» в качестве административных расходов: 412 фунтов».

Атлас Блау стоял именно там, где сказала Мойра: на верхней полке кладовой, за двумя коробками с открытками и мешком старых рождественских гирлянд. Мы с Мойрой вытащили его вдвоём. Том был огромный, в потрескавшемся кожаном переплёте цвета тёмного шоколада, весом с хорошего бульдога. Страница сорок семь, как значилось в черной тетрадке, изображала Шотландию семнадцатого века в обрамлении пухлых купидонов и парусных кораблей.

— Здесь нет ничего, — сказала я, перелистав страницы. — Ни вложенного листа, ни пометки.

— Форзац, — сказал Аласдэр. Он стоял рядом, держась за край стола, и в глазах его вспыхнул тот же огонь, что и в день, когда мы нашли жестяную коробку. — Я клеил его на мучной клейстер. У меня получалось не очень, но достаточно надёжно.

Я осторожно подцепила ногтем уголок бумаги, потом использовала плоскую линейку. Форзац отходил неохотно, с тихим сухим треском. Под ним, между картоном и кожей, лежал плоский сложенный лист, пожелтевший, но не потерявший ни одной линии. Я развернула его на столе. Тот же ровный почерк. Столбцы фамилий. Суммы. Итоговая строка, подчёркнутая дважды.

Я прочла вслух. Голос мой сорвался на последней строке.

— «Перечислено на счёт “Дж. Эшвуд и К°” в качестве административных расходов: 412 фунтов». — Я подняла глаза. — Четыреста двенадцать фунтов за один месяц. В тысяча восемьсот девяносто третьем это была бешеная сумма. На такие деньги можно было нанять профессора.

— На такие деньги можно было купить дом, — тихо сказал Аласдэр. — Фиона, они не просто писали ложные имена. Они выводили деньги. Каждый месяц, из фонда, который должен был учить бедных.

Мойра смотрела на лист и качала головой.

— Дж. Эшвуд, — проговорила она. — Основатель. Человек, чей портрет висит в университетском холле. Я с детства слышала, что он был святой.

— Святые тоже бывают бухгалтерами, — сказала я.

Весь вечер я переписывала ведомость в тетрадь, делала фотографии, снимала страницу на три камеры и сохраняла каждый файл на четыре носителя. Мойра, ни слова не говоря, открыла сейф под кассой, достала оттуда пачку старых квитанций, а на их место положила страницу, завёрнутую в чистую папиросную бумагу. «Здесь её никто не найдёт, — сказала она. — Отец хранил в этом сейфе только то, что не должно было видеть свет, и ни разу его не взломали». Она захлопнула дверцу и посмотрела на меня. «Только помните: теперь вы тоже в этом деле. Не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали».

Мы с Аласдэром работали молча, как люди, которые слишком хорошо понимают, что нашли. К полуночи я вытерла лицо рукавом и заметила, что он смотрит на меня странным взглядом.

— Что? — спросила я.

— Вы не спрашиваете, почему я молчал, — сказал он. — Почему не пошёл с этим к кому-нибудь тогда. К декану, в полицию.

— Я думаю, ты как раз собирался, — ответила я. — Тебе нужно было успеть до семнадцатого.

Он кивнул. И сказал очень тихо, как человек, который признаётся в мелком грехе:

— Я боялся не успеть. И боялся успеть тоже. Это не одно и то же.

На следующий день, в четверг, я поехала в Особые коллекции. Тобиас Вейр встретил меня у стойки, и на лице его было написано такое смятение, что я решила не тратить время на любезности.

— Мистер Вейр, — сказала я. — Мне нужна правда о папке «Бумаги Кинлоха». Не про реставрацию. Про то, что на самом деле с ней случилось.

Он побледнел, потом покраснел, потом оглянулся на пустой зал и, понизив голос, пригласил меня за стеллажи.

— Я не должен этого говорить, — прошептал он. — Меня уволят. Но я больше не могу держать это в себе. Она не на реставрации. Её изъяли в девяносто восьмом году. По личному распоряжению тогдашнего председателя фонда, мистера Эдмунда Эшвуда. Отца нынешнего профессора. Папку забрали «для внутренней проверки» и так и не вернули. Я тогда был младшим помощником и помню, как они приходили вдвоём, с чемоданом, и расписались в журнале. Журнал я потом сохранил. Копию. На всякий случай. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и показал мне строчку: «14 марта 1998 г. Получено: одна папка («Бумаги Кинлоха, А. Д.»). Причина: для внутренней проверки. Подпись: Э. Эшвуд». Ниже мелким почерком было приписано: «Сопровождал: Р. Эшвуд, доцент».

Я перечитала приписку дважды.

— Значит, нынешний профессор был там, — сказала я.

— Он тогда только начинал карьеру, — тихо сказал Тобиас. — Держал отцу чемодан. Я часто думаю, знал ли он, что в нём лежит.

— Вы хотите сказать, что папку изъяли и никто не стал спрашивать, куда она делась?

— Никто, — сказал Тобиас. — Все знали, чья это подпись.

Я смотрела на него, на его вытертый кардиган, на дрожащие пальцы, сжимающие пуговицу, и вдруг поняла, сколько лет этот человек носил в себе правду, которую не мог произнести. Я сказала:

— Спасибо. Вы очень храбрый.

— Нет, — тихо ответил Тобиас. — Я очень трусливый. Но иногда трусость заканчивается.

Вечером на чердаке Аласдэр сидел на подоконнике, а я лежала на кровати, глядя в скошенный потолок, и мы говорили. Просто так, без повестки, о ерунде. Он расспрашивал меня о современных фильмах, о том, что такое «стриминг» и почему никто больше не пишет письма. Я рассказывала, а он слушал с серьёзным лицом, и иногда в его глазах вспыхивал тот самый мальчишеский восторг, от которого мне хотелось смеяться. Потом разговор угас, и мы оба замолчали.

— Лайонел однажды сказал мне, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь, — что я слишком талантлив, чтобы быть честным. Я не понял тогда, шутка это или нет. Это было… в трактире. Он смеялся. А потом посмотрел на меня как-то странно и сказал, что честность — это роскошь, которую можно себе позволить, только когда у тебя есть отец, который платит.

Я села на кровати.

— Он знал, что ты подозреваешь?

— Думаю, да. Или начинал догадываться. Я не помню, что именно я ему тогда сказал. Но помню, что он перестал смеяться.

Я не заметила, как оказалась рядом с ним. Мне хотелось найти слова, которые не были бы ни пустыми, ни жалостливыми, и я не нашла ничего лучше, чем протянуть руку и положить ладонь на подоконник рядом с его рукой. Он посмотрел на неё. Потом осторожно, почти невесомо, положил свою поверх, не касаясь. Между нашими ладонями остался воздух толщиной в лист бумаги, и в этом воздухе дрожали холод и тепло одновременно.

— Фиона, — сказал он. — Я не знаю, что со мной будет, когда мы всё узнаем. Но хочу, чтобы вы знали… что эти недели, пожалуй, лучшее, что со мной случилось за последнее время. Если считать с девяносто третьего года.

Я хотела пошутить, что это очень скромный рейтинг, но не смогла. Мы смотрели друг на друга так долго, что лампа на столе начала мерцать. Он чуть подался вперёд, и я тоже. Между нами оставалось несколько сантиметров.

А потом часы в моём кармане упали. Они выскользнули, когда я наклонилась, и со звоном ударились о половицу. Аласдэр вздрогнул, побледнел и исчез. Просто исчез, как гаснет изображение, когда выдёргивают шнур.

Я осталась стоять на коленях у подоконника, сжимая в ладони холодный, остановившийся серебряный круг, и мне казалось, что я только что потеряла не поцелуй, а что-то куда более важное, о чём ещё не успела подумать.