Стипендия Эшвуда

Из годового отчёта фонда Эшвуда за 1893 год. «В истекшем году фонд оказал поддержку сорока одному студенту Эдинбургского университета, избранных по заслугам и нужде. Попечители с удовлетворением отмечают, что расходы на стипендии, содержание конторы и благотворительные взносы не превысили установленных смет. Мистер Дж. Эшвуд, председатель, выражает признательность всем, чьё усердие позволяет фонду служить городу».

В пятницу без десяти четыре я стояла перед дверью профессорского кабинета и пыталась не думать о том, что у меня трясутся колени. Часы лежали в кармане, и холод от них пробирался сквозь ткань прямо к коже. Аласдэр стоял за моим плечом. Накануне он долго спорил со мной, что должен остаться в доме. «Я не хочу, чтобы вы видели, как мне страшно», — сказал он. Я ответила, что видела это каждый день с начала октября, и добавила, что без его подсказок не переживу и пяти минут беседы с человеком, который цитирует Юстиниана с ошибками. После этого он молча пошёл за мной.

Кабинет Эшвуда был таким, каким и должен быть кабинет человека, любимого студентами: просторным, тёплым, с книжными шкафами до потолка, глубоким креслом и настоящим камином, в котором, правда, стоял электрический обогреватель. На стенах висели гравюры Эдинбурга, на столе стояла фотография в серебряной рамке: женщина с двумя мальчиками на пляже. Профессор поднялся навстречу, пожал мне руку обеими ладонями и усадил в кресло напротив.

— Чай? Кофе? Нет? Прекрасно, тогда сразу к делу, — сказал он. — Я знаю, что вы много работаете, Фиона, и хочу, чтобы вы поняли: я это ценю. В вашем потоке мало людей, у которых есть настоящее чутьё. Я говорю не из вежливости.

Он улыбнулся. Улыбка была совершенной, как отполированный камень. Аласдэр у стены не шевелился, но я чувствовала, как с каждой секундой в комнате становится холоднее.

— Фонд, как вы знаете, всегда поддерживал талантливых студентов, — продолжал Эшвуд. — К сожалению, в этом году у нас освободилась позиция ассистента при исторической программе. Три дня в неделю, двенадцать фунтов в час, плюс именная стипендия на последний год обучения. Три тысячи. Я подумал о вас.

Я сглотнула. Три тысячи фунтов. Квартира бабушки, за которую нужно было заплатить агенту, коробки, перевозка, нотариус. Три тысячи — это было спасение.

— Но, — сказал он мягко, — я должен попросить вас об одном. Ваше эссе будет прочитано на «Вечере основателей». Это большая честь. Оно должно быть… цельным. Позитивным. Мы чествуем людей, которые сделали этот город лучше, и мне бы не хотелось, чтобы в такой вечер кто-то услышал бы тон сомнения. Вы же понимаете, как легко из любой истории вытянуть ниточку и распустить весь свитер.

— Я не собираюсь распускать свитера, — сказала я.

— Разумеется, — кивнул Эшвуд. — Вы умны. Но я слышал, что вы в последнее время засиживаетесь в Особых коллекциях. Тобиас, добрейшая душа, жаловался, что вы запрашиваете много материалов о частных бумагах, не имеющих отношения к теме. Это хорошо, что вы любознательны. Но любознательность — как огонь. Её нужно держать в камине.

В углу кабинета стеклянная створка книжного шкафа покрылась тончайшей сеткой трещин. Я увидела это краем глаза. Эшвуд, кажется, тоже, потому что он на секунду замолчал, повернул голову, посмотрел на шкаф и слегка нахмурился.

— Старые рамы, — сказал он. — Я постоянно говорю администрации, что их нужно менять.

— Профессор, — сказала я. Горло у меня пересохло, но голос пока слушался. — Я очень благодарна за предложение. Я подумаю.

— Конечно, — ответил он. — Есть и ещё один вопрос, не такой приятный. Мне сообщили, что в вашей комнате на Вест-Боу бывают… неудобства. Мы как владелец здания получаем жалобы от прежних квартирантов. Сквозняки, шумы, странное ощущение. Вы ведь не суеверны, надеюсь?

— Совсем нет.

— Тогда я не буду скрывать: фонд мог бы предложить вам другое жильё. Хорошая светлая квартира в Мерчистоне, рядом с университетом, на тех же условиях. Мы ценим наших стипендиатов и не хотим, чтобы они жили в обстановке, которая мешает работе.

Слово «владелец» прозвучало как удар колокола. Я не знала, что фонд владеет домом. Я не знала, что он владеет лавкой Мойры. И, судя по тому, как Аласдэр стремительно побледнел, он тоже этого не знал.

— Мне нравится моя комната, — сказала я как можно спокойнее. — Она вдохновляет.

Глаза профессора на мгновение стали другими: холодными, внимательными, непроницаемыми. Потом он снова улыбнулся, и это была та же самая улыбка, но теперь я различала под ней второй слой.

— Конечно. Как пожелаете. Моё предложение остаётся в силе до Вечера основателей. Подумайте, Фиона. Не торопитесь. Но и не затягивайте.

Мы вышли в коридор, и только за вторым поворотом Аласдэр, который всё это время сжимал мой рукав ледяными пальцами, сказал сдавленным голосом:

— Фонд — владелец. Дом, лавка, всё. Они могут выставить вас хоть завтра. И Мойру.

— И тебя, — выдохнула я. — Если уйду, я не смогу взять тебя с собой дальше нескольких шагов. Ты останешься в этом доме с чужими людьми.

Он не ответил. Я услышала, как он глубоко, прерывисто вдохнул, хотя дышать ему было нечем.

Через час я сидела в редакции студенческой газеты, в тесной комнате с заваленными бумагами столами и чайником, который кипел громче, чем работал принтер. Кирсти, закинув ноги на стул, слушала меня с блокнотом на колене и не перебивала. Я рассказала ей не всё: ни про призрака, ни про подвал, ни про жестяную коробку. Только про несоответствия в ведомостях и про предложение профессора.

— То есть он предложил тебе три тысячи за то, чтобы ты написала «позитивно», — подытожила Кирсти. — И отселить тебя в Мерчистон, потому что в доме «неудобства».

— Именно.

— Звучит как человек, которому есть что скрывать. — Она щёлкнула ручкой. — Погоди. Я кое-что проверю.

Она открыла ноутбук, и несколько минут по комнате слышался только быстрый стук клавиш. Потом Кирсти развернула экран ко мне.

— Смотри. Фонд Эшвуда владеет четырнадцатью объектами в Старом городе. Среди них дом на Вест-Боу, девять, с книжной лавкой на первом этаже. Управляет ими компания «Эшвуд Эстейт Менеджмент». Ты ведь получала от них какую-нибудь визитку?

Я вспомнила смазанную печать на карточке. «Служба технического осмотра». Кивнула.

— И ещё, — сказала Кирсти. — «Вечер основателей». Проводится каждый год, с тысяча восемьсот девяносто четвёртого, ровно семнадцатого декабря. Основал его Лайонел Эшвуд, сын основателя фонда. Официальная версия: «в память о тех, кто заложил фундамент университетской благотворительности». Забавно, что первый Вечер состоялся ровно через год после… чего-то. Я пока не нашла, чего именно. Но дата не случайна. Такие даты никогда не бывают случайны.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то медленно оседает, как камень на дно колодца. Семнадцатое декабря. Газета выходила девятнадцатого, и в заметке говорилось «вчера на рассвете». То есть тело нашли утром восемнадцатого. А умер он ночью. Ночью семнадцатого.

Кирсти внимательно смотрела на меня. Она умела читать лица, и я не знала, как давно она прочитала моё.

— Ты что-то раскопала, да? — спросила она тихо. — Ладно. Не говори. Но если понадобится помощь, у меня есть газета, тираж в три тысячи и очень плохая привычка не бросать начатое.

Я вернулась на чердак поздно вечером, замёрзшая и вымотанная. Аласдэр сидел на подоконнике, повернувшись к окну, и не повернулся, когда я вошла. Я присела на кровать, не зная, с чего начать, и сказала просто:

— Вечер основателей проводится семнадцатого декабря. В ночь твоей смерти. Лайонел придумал его в девяносто четвёртом.

Он молчал. Потом очень тихо спросил:

— Это не может быть совпадением?

— Нет, — сказала я. — Не может.

Тогда он обернулся. Лицо его было спокойным, пугающе спокойным, как у человека, который долго ждал страшного известия и теперь наконец получил его.

— Я помню это число, Фиона, — сказал он. — Теперь помню. Я помню, что считал дни. Мне нужно было успеть до семнадцатого.