Встречный иск

Канцелярия Подгорного Двора находилась в самой глубокой части холма, куда вела винтовая лестница на двести восемьдесят четыре ступени. Ниам считала их, потому что считать было больше нечего: Брэнок молчал, а тень Сальдо, спускавшаяся рядом по стене, насвистывала что-то неразборчивое, что в тени, видимо, считалось музыкой.

— Надеюсь, вы понимаете, что сегодня мы идём на разведку, — сказал Брэнок на сто пятидесятой ступени. — Не за оригиналом. За ознакомлением.

— Разве это не одно и то же?

— Это разные формы. «Ознакомление с подлинником» подаётся на бланке сорок два, в трёх экземплярах, с подписью представителя и визой инспектора. Если Казначей не рассмотрит запрос в течение семи рабочих дней, срабатывает статья семьдесят седьмая: «Молчание считается согласием».

— Кто это придумал?

— Один из моих предшественников. Он был большим оптимистом и вечно писал просьбы, на которые никто не отвечал.

— И это сработало?

— Один раз. Когда ему разрешили выйти на пенсию.

Ниам хмыкнула. Она заметила, что с воскресенья Брэнок стал отвечать на её вопросы чуть длиннее, чем требовалось, как человек, который случайно открыл в себе способность и теперь проверяет, не исчезла ли она.

В Канцелярии пахло пылью, воском и очень старой бумагой. Тысячи полок поднимались в темноту, и на каждой стояли тома, перевязанные лентами разного цвета. За стойкой сидела архивариус, худая, строгая, с волосами, собранными в такой тугой пучок, что он, казалось, держал на себе всё лицо. На табличке значилось: «Мисс Пыльца. Читателей не люблю».

— Бланк сорок два, — сказала Ниам и положила его на стойку.

Мисс Пыльца взяла бланк двумя пальцами, как берут мёртвую мышь, посмотрела на подпись, на визу, на дату и произнесла:

— Принято. Рассмотрение в течение семи рабочих дней.

— А можно сегодня?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что мне не нравится ваше выражение лица.

— Это моё обычное выражение лица.

— Тем более.

Ниам и Брэнок переглянулись. Он подчёркнуто смотрел в сторону. Тень Сальдо на стене сложила руки на груди и стала похожа на небольшого юриста.

— Мисс Пыльца, — осторожно сказала Ниам. — Скажите, пожалуйста, а копия договора тысяча семьсот двадцать второго года у вас есть? С оригинала? Просто чтобы я не пришла за ним зря?

Архивариус посмотрела на неё впервые по-настоящему. Её лицо, натянутое на пучок, чуть дрогнуло.

— Копию вам выдали на первой неделе. Вы пришли с ней в Совет.

— Мы сверяли страницы. На одиннадцатой есть место, где чернила потекли. Копия там пустая. Вот и хотела посмотреть, как это выглядит в подлиннике.

Мисс Пыльца помолчала. Потом медленно встала, подошла к одной из полок, достала том в кожаном переплёте, развернула на столе и придвинула к Ниам с таким видом, будто отдавала собственного ребёнка на экскурсию.

— Только смотреть, — сказала она. — Не трогать. У вас пять минут.

Ниам наклонилась. Страницы лежали в плотных рамках из прозрачного камня, как насекомые в янтаре. Почерк был тем же: ровный, красивый, с хвостиком у буквы «К». Она нашла четвёртую страницу, ту, где условия договора переходили в приложение, а выше строк о десятине обнаружила заметку, которую раньше не видела: «Залог. Во обеспечение исполнения: Поручился…»

Слово «поручился» было видно. Дальше шли три строки, затёртые так, будто кто-то провёл по ним мокрой губкой. Ниам достала из сумки лупу и склонилась ниже. Сквозь мутное пятно чернил проступали отдельные буквы, едва различимые: «…сын пекаря… лет… до…»

— Здесь сказано про залог, — прошептала она. — Кто-то поручился. Но кто и чем, не прочесть.

Она подняла голову. Брэнок стоял неподвижно, как манекен в витрине магазина. Лицо у него было совершенно ровным и совершенно белым.

— Инспектор?

— Время вышло, — быстро сказал он. — Пять минут.

— Но я ещё не…

— Мисс Пыльца, — Брэнок повернулся к архивариусу, — благодарю вас. Мы получили всё необходимое.

Мисс Пыльца захлопнула том и унесла его обратно на полку. Ниам не стала спорить. Она убрала лупу, поймала взгляд Брэнока и не нашла в нём ни вины, ни гнева, а только то, что бывает у людей, глядящих на прошлое, которое лучше не трогать. Она решила не спрашивать. Не сейчас.

Они поднялись по лестнице молча. Только наверху, под тусклым светом коридорной лампы, Ниам остановилась:

— Эта строка про залог. Вы знаете, что там написано?

— Нет.

Он не солгал: Ниам услышала, как в этом коротком слове нет ни одной фальшивой ноты. Но «нет» вышло слишком быстрым, слишком гладким, как слово, заготовленное заранее.

— Ладно, — сказала она. — Пока оставим.

Остаток недели они провели в работе, и Ниам впервые в жизни поняла, что значит делать что-то по-настоящему важное. Она писала иск в кухне пекарни, а Мейрид кормила её так, как кормят бойцов перед боем. Бриджит Нолан приходила каждое утро с очередной порцией свидетельских показаний, написанных аккуратным дрожащим почерком на листках из школьных тетрадей. Старик Шеймус О'Конноли принёс акт, составленный на папиросной бумаге, в котором указал всё: даты, количество хлеба, и даже что говорил каждую пятницу. Список слов оказался на редкость разнообразным: «Хорошая погода», «Не болейте», «Удачи на экзамене», «Мой внук научился ходить». Ниам читала и ловила себя на том, что улыбается.

Она оформила иск по всем правилам: преамбула, фактическая часть, правовое обоснование, расчёт. Названия разделов Брэнок диктовал, она переводила их на человеческий язык. Получилось тридцать семь страниц, и последняя содержала вывод, который Ниам перечитала столько раз, что запомнила наизусть:

«В силу статьи 61 Кодекса Десятины Подгорного Двора все поставки хлеба и слов, осуществлённые пекарней Кэванов и жителями Баллиморрана с 1722 года без письменного подтверждения получателя, считаются займом Двору. Размер займа с учётом простых процентов по договору составляет около тридцати миллионов условных буханок. Размер заявленной Двором задолженности (4 380 000 условных буханок) подлежит зачёту. Остаток в сумме около двадцати шести миллионов буханок подлежит выплате Двором. Просим признать долг Кэванов погашенным, а долг Двора признанным».

— Двадцать шесть миллионов, — сказала Ниам, когда закончила. — Это… много?

— Для Казначейства это катастрофа, — ответил Брэнок. — Для Двора скандал. Для всех остальных математическая красота.

— Для меня это просто цифра. Но очень приятная.

Они переглянулись и впервые рассмеялись одновременно. Брэнок, кажется, понял это на втором звуке, и звук оборвался, как струна. Но Ниам успела услышать и запомнила.

Подали иск в понедельник, на двадцать первый день. Мистер Бормотун принял бумаги дрожащими руками, поставил печать и тихо, едва шевеля губами, сказал: «Удачи вам, мисс О'Салливан». Это тоже было лишним. Но Ниам не стала его поправлять.

Она вернулась в пекарню уставшая и счастливая, с ощущением, что мир стал чуть логичнее, чем был утром. Мейрид, увидев её лицо, молча налила чаю. Кот забрался на колени. Брэнок остался у двери, как всегда, в двух шагах, не помогая и присутствуя.

Звонок раздался в шесть вечера.

Это был не обычный звонок. Холодильная камера, та самая дверь с огоньком над засовом, вдруг загудела, как огромный колокол. Огонёк мигнул красным и стал багровым. Мейрид вскочила. Кот спрыгнул на пол и нырнул под стол. Ниам встала и почувствовала, как под ногами что-то дрогнуло, будто холм глубоко вдохнул.

— Это не Двор, — выдохнул Брэнок. — Это… Казначей.

Дверь распахнулась сама. На пороге, в клубах серебристого дыма, стоял секретарь, тот самый крошечный, с конвертом. Только на этот раз он не поклонился. Он развернул свиток и зачитал, не поднимая глаз:

— «Постановление Казначейства Подгорного Двора номер триста двенадцать. В связи с закрытием отчётного квартала и необходимостью приведения сроков исполнения в соответствие с календарём Совета, срок исполнения обязательств по делу Кэванов сокращается с сорока до тридцати шести суток. Новая дата: двадцать седьмое октября. Подпись: Лорд-Казначей Тиарнан Мак-Эйд».

Секретарь свернул свиток и, не дожидаясь возражений, исчез в дыму. Дверь закрылась.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Он знает, — тихо сказала Мейрид.

— Откуда? — спросила Ниам. — Иск подан час назад.

— Мистер Бормотун, — сказал Брэнок. — Или мисс Пыльца. Или любой клерк в Ведомстве. — Он расправил плечи. — Но не я.

— Я знаю, что не вы.

— Нет. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Вы не знаете. Вы верите. Это не одно и то же. Я хочу, чтобы вы поняли разницу. Я обещал сообщить Казначею, когда будет что сообщать, и пока не сообщил. Но у меня осталось мало времени, чтобы решить, как поступить.

Ниам опустила глаза на свои ладони.

— Он давил на вас.

— Да.

— И вы не сказали.

— Нет.

— Почему?

Брэнок пожал плечами. Жест вышел почти человеческий, чуть неловкий и очень честный.

— Потому что есть правда, которую фэйри не умеют говорить, и есть правда, которую они умеют не говорить. Я выбрал второе.

Мейрид, стоявшая у плиты, вдруг тихо рассмеялась.

— Ох, девочка, — сказала она. — Держись за него.

Ниам кивнула. Потом подошла к календарю на стене, взяла красный карандаш и обвела цифру: двадцать седьмое октября. Подумала. Подчеркнула дважды.

— Осталось пятнадцать дней, — сказала она. — Нам нужен оригинал договора, показания на всех, кто носил хлеб, и Леди-Аудитор Шиван.

— Она вернётся к Самайну, — напомнил Брэнок. — Тридцать первого. Через четыре дня после нового срока.

— Значит, придётся успеть раньше. — Ниам расправила плечи. — Или сделать так, чтобы дата перестала иметь значение.

Тень Сальдо у её ног вытянулась и сложила руки на груди, будто собиралась присоединиться к обсуждению.

— Тебя, конечно, тоже касается, — сказала ей Ниам. — Перспективы отпуска сокращаются.

Тень вздохнула. Это было слышно.