Двойная бухгалтерия

В Подгорном Дворе ночь наступала не тогда, когда темнело, а тогда, когда заканчивался рабочий день. Поэтому ночь у инспектора Брэнока определялась по звонку и по тому, что очередь у Окна № 9 наконец-то редела.

Он сидел в своей служебной комнате на третьем этаже Ведомства, под окном, из которого открывался вид на кирпичную стену, и разглядывал два документа, лежавших перед ним рядом. Левый был огромным, в переплёте цвета запёкшейся крови, и назывался «Реестр обязательств. Том VII. Кэван, пекарь». Правый помещался на ладони, был затёртым, чёрным и имел застёжку, которую умели открывать только пальцы Брэнока.

Он перелистывал оба, водил пером по строкам, сверял цифры и чувствовал то неприятное сосание под ложечкой, которое называл «профессиональной тревогой» и которое, по справочнику эмоций, относилось к категории «неисправность».

Цифры в Реестре гласили: задолженность пекарни перед Подгорным Двором составляет четыре миллиона триста восемьдесят тысяч условных буханок. Основной долг, проценты, штрафы за просрочку, комиссия за ведение счёта, пеня за «моральный ущерб от неоказанного приветствия». Брэнок читал последнюю строку и каждый раз ощущал нечто, чего не мог классифицировать. Если бы он был способен смеяться, это был бы смех. Но смех в его картотеке числился давно утерянным, как зонт, оставленный в трамвае.

Цифры в «Книге Б» были другими.

Брэнок вёл эту книгу с первого дня службы, и никто, кроме него, о ней не знал. Это не запрещалось прямо. Это не было предусмотрено. В Кодексе Десятины восемьсот сорок две статьи, но ни одна не говорит о том, что инспектор может вести собственные записи параллельно с официальными. Не говорит она и обратного. В Подгорном Дворе то, что не запрещено, считается делом вежливости, а то, что вежливо, никто не проверяет.

Книга Б вела другой счёт. Она записывала не то, что пекарня должна Двору, а то, что Двор получил от пекарни. Хлеб, пятница за пятницей, двести шестьдесят девять лет, по семь буханок. Всего девяносто семь тысяч девятьсот шестнадцать. Каждая записана, каждая пронумерована, каждая без квитанции.

Это не должно было ничего значить. Но Брэнок помнил статью шестьдесят первую, которую никто не читал, потому что она была набрана очень мелким шрифтом на сорок седьмой странице второго приложения: «Поставка товара без письменного подтверждения получателя считается займом до момента выдачи подтверждения».

Если договор действует триста лет и за триста лет ни одной квитанции никому не выдавали, получается, что Двор все эти годы был не покровителем, а заёмщиком.

Брэнок прикидывал. Девяносто семь тысяч буханок. По двору, по закону, по тарифу Казначейства: рыночная стоимость хлеба плюс сложные проценты за каждый год, за каждый день… Он провёл расчёт трижды, и результат был такой, что на третий раз он положил перо и некоторое время смотрел на стену.

Получалось, что Двор должен пекарне Кэванов в семь раз больше, чем пекарня Двору.

— Нет, — вслух сказал Брэнок, потому что по инструкции вслух можно было говорить только очевидные вещи, а это казалось ему неочевидным. — Нет. Это невозможно. Казначей не мог не знать.

Но он знал. Конечно, знал. Именно поэтому Реестр составили так, а не иначе. Именно поэтому дело Кэванов тридцать пять лет лежало, как труп под ковром: Двор не хотел, чтобы кто-то разобрал книги и увидел. Когда Падрейг Кэван отказался платить, Казначей мог просто закрыть дело. Вместо этого он начислил проценты, спрятал уравнение и стал ждать. Он ждал, пока Кэваны вымрут, или забудут, или сдадутся.

Они не вымерли и не сдались. И теперь появилась Ниам О'Салливан, девушка с калькулятором и дурной привычкой проверять итоги три раза.

Брэнок убрал перо. Подумал. Взял его снова.

Он чувствовал, что должен сказать ей. Прямо сейчас, ночью, дойти до её дома, постучать в окно и произнести: «Мисс О'Салливан, у вас есть встречный иск». Но существовал закон, который запрещал ему это ещё жёстче, чем статья пятьдесят вторая: Правило Непредвзятого Представителя. Инспектор не вправе подсказывать налоговому представителю линию защиты, пока тот сам не усомнится в правильности расчётов Двора и не предъявит претензию вслух. Подсказка инспектора превращала представителя в марионетку, а дело в фарс, и каждое решение по такому делу автоматически признавалось недействительным.

Оставалось одно: ждать, пока она усомнится. И при этом проверить, достойна ли.

Брэнок подчеркнул последнюю мысль красным.

Раздался звонок. Не обычный, рабочий, а служебный, трёхтактный, из тех, что на Подгорном Дворе означают «срочно, и вы знаете почему». Брэнок вздохнул, закрыл Книгу Б, убрал её в подкладку и взял в руки справочник, чтобы казаться занятым.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Лорд-Казначей собственной персоной, в тёмном бархате, с лёгкой улыбкой на губах, которая вызывала у Брэнока рефлекс вытянуться по стойке «смирно» и сразу вспомнить все свои ошибки за последние триста лет.

— Мальчик мой. Работаешь.

— Так точно, ваша светлость.

— Прекрасно. Не вставай, не вставай. Я на минуту. — Тиарнан прошёл по комнате, касаясь пальцами корешков, как человек, проверяющий пыль. — Как тебе наша юная представительница?

— Педантична. Читает мелкий шрифт. Не берёт подарков.

— Не берёт, — задумчиво повторил Казначей. — Это интересно. Такие люди редки. Обычно они ломаются на второй день, а эта, кажется, не из ломких. — Он остановился перед рамкой с надписью «Дисциплина, Порядок, Достоверность» и чуть склонил голову. — Рамка висит криво.

— Я поправлю.

— Не нужно. Это даже мило. Знаешь, Брэнок, я всегда считал, что в тебе есть что-то человеческое. Давно, в самом начале. Но ты был прилежным мальчиком. Ты быстро этому научился.

Брэнок не ответил. Фэйри не лгут, но не обязаны отвечать. Это было единственное правило, которое он усвоил лучше всех остальных.

— Мне нужно, чтобы дело Кэванов закончилось быстро и чисто, — мягко продолжал Тиарнан. — Без лишнего шума, без апелляций и без, скажем так, самодеятельных изысканий. Представительница нужна нам живой и довольной, но не слишком осведомлённой. Если она заговорит о встречном иске…

— О встречном иске? — переспросил Брэнок, и его голос прозвучал ровнее, чем рука, державшая перо.

— Не притворяйся, мальчик мой. Ты читал статью шестьдесят первую. Я знаю, что ты её читал: у тебя на корешке справочника заломлена страница. — Улыбка Казначея стала шире. — Так вот. Если она заговорит о чём-то подобном, ты немедленно сообщишь мне. Как положено. Как верный сотрудник Ведомства.

Фэйри не лгут. Эта мысль пронеслась в голове Брэнока и осталась там, как закладка.

— Я сообщу, — сказал он, — когда будет что сообщать.

Тиарнан посмотрел на него. Долго. Брэнок выдержал этот взгляд, потому что был инспектором, и потому что иначе нельзя.

— Верно, — произнёс наконец Казначей. — Когда будет. Умница.

Он вышел. Дверь закрылась, и Брэнок только тогда обнаружил, что всё это время сжимал перо так, что оно треснуло.

Он достал из ящика новое, поставил его в чернильницу и некоторое время сидел неподвижно. Фэйри не лгут. Значит, он сказал правду: сообщит, когда будет что сообщать. А будет ли что сообщать… Это уже зависит от того, как подсчитать, что называется «сообщать».

Если бы кто-то из его коллег услышал эту мысль, он решил бы, что у инспектора Брэнока поднялась температура. Так рассуждают не инспекторы, а юристы. А юристы в Подгорном Дворе были вымирающим видом: они всегда слишком много знали.

Брэнок встал, достал из шкафа чистую папку и пометил её: «Приложение 4. Ведомость процентов. Для представителя». Затем он сел заполнять её с тем же вниманием, с каким другие сочиняют признание в любви.

Ведомость он составил честно, цифра к цифре. Только в одном месте, на шестой странице, во втором столбце, он сделал то, чего не делал за всю свою службу. Он поставил запятую не там, где нужно: перенёс на один разряд вправо. Незаметно. Достаточно, чтобы итог вырос на сто тысяч, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза.

Это была ловушка. Брэнок не любил это слово, оно пахло интригой. Но существовали проверки, без которых нельзя довериться человеку. Если Ниам подпишет ведомость, не заметив ошибки, значит, она торопливая и ненадёжная, и всё нужно забыть. Если заметит и промолчит, значит, она осторожна, но не честна. А если заметит и вслух скажет: «Здесь неверно», тогда она именно тот человек, которого он ждал.

Он перечитал текст. Подписал. Спрятал в папку. Положил рядом с пером и вдруг понял, что рука у него немного дрожит, как у человека, который собирается сделать нечто необратимое.

Потом он достал Книгу Б, открыл её на последней странице и написал:

«День четвёртый. Казначей знает про статью 61. Значит, знал всегда. Предупредил. Придётся действовать осторожно. Подготовил проверку. Если она провалит, продолжу один. Если пройдёт…»

Перо остановилось. Брэнок смотрел на недописанную строку и вдруг почувствовал, что не знает, чем её закончить. «Продолжу вместе»? Такого слова в его служебном словаре не существовало. Но что-то внутри него, где-то глубоко, под твидом, жилетом и тремя сотнями лет безупречной службы, вывело слабым, едва заметным почерком:

«…не придётся быть одному».

Он тут же перечеркнул это. Потом подумал и перечеркнул перечёркивание. Получилась странная строка: часть зачёркнута, часть нет, и невозможно понять, что в итоге он хотел сказать.

— Неприемлемо, — вслух произнёс Брэнок и захлопнул книгу.

Рамка на стене качнулась и снова повисла криво. На этот раз он не стал её поправлять.