Десятина хлебом и добрым словом

В пятницу, в шесть сорок вечера, когда над холмом Дун-Карран начали сгущаться сумерки, Ниам О'Салливан стояла у задней двери пекарни Кэванов с калькулятором в одной руке и железным гвоздём в другой и думала о том, что в её резюме нет пункта «спуск под землю в служебных целях».

— Вы волнуетесь, — констатировал Брэнок. Он стоял рядом, и макушкой доходил ей до колена. — Пульс девяносто шесть. Это допустимо, но неэффективно.

— Вы слышите мой пульс?

— Я его читаю. Он написан у вас на лице мелким шрифтом.

Дверь открылась. Мейрид Кэван стояла на пороге с подносом, на котором дымился чайник и лежали три куска хлеба, один из них заметно подгоревший.

— Заходите, — сказала она. — Только не благодарите.

— Почему не благодарить? — шёпотом спросила Ниам.

— Потому что благодарность у них идёт по статье «слова», — так же шёпотом ответил Брэнок. — Каждое «спасибо» они записывают в протокол и вычитают из того, что вы должны. Теоретически выгодно. Практически они считают в такой валюте, что вам потом придётся благодарить их до пенсии.

Они сели на кухне, вокруг стола, на котором веками раскатывали тесто. Кот Кэванов расположился на подоконнике и демонстративно не смотрел ни на кого, как судья, который уже вынес приговор, но ждёт формальностей. Мейрид налила чай в три чашки, села и долго молчала, разглядывая собственные руки.

— Мой муж, Падрейг, — начала она наконец, — был человеком, который не любил долгов. Любых. Даже тех, которые ему должны были. Он говорил, что долги — это грязь на рубашке: можно носить, но все видят. А тут его семья триста лет таскала какой-то мешок, и он не знал, что там внутри.

— Он знал про договор?

— Знал. Все знали. Каждый Кэван в семнадцать лет получал от отца ключ и инструкцию: «Каждую пятницу, в сумерки, семь буханок к двери и одно доброе слово. Не спрашивай, зачем. Не опаздывай». Ни один не спросил. А Падрейг спросил.

Мейрид отпила чай и поморщилась, как будто он был невкусный, хотя это был самый вкусный чай, который Ниам пила за последние полгода.

— Он сказал, что триста лет носим хлеб, и ни разу нам никто не сказал «здравствуйте». Ни письма, ни приглашения, ни открытки на Рождество. Только пустая тарелка у двери утром, а на ней один-единственный крошечный листок клевера. Ни слова. Представляете? Триста лет! Он сказал: «Если мы друзья, пусть поздороваются. Если мы клиенты, пусть выписывают счета. А так я не знаю, кто мы». И перестал.

— В девяносто первом, — тихо сказала Ниам.

— В девяносто первом. Через три недели у нас сгорела печь. Не от огня: она просто остыла и больше не грелась. Мы купили новую. Новая тоже остыла. Падрейг сказал: «Понятно». И больше не поднимал эту тему. А потом умер, не договорив.

Брэнок слушал, как слушают прогноз погоды: внимательно и без вывода. Но Ниам заметила, что его пальцы, лежащие на папке, чуть сжались.

— Поэтому вы прятали книги, — сказала она.

— Я не прятала. Я их… хранила подальше от любопытных.

— Любопытных вроде меня.

— Вроде вас, — подтвердила Мейрид, и в её голосе, к удивлению Ниам, не было злости. — Только вы оказались не любопытной. Вы оказались въедливой. Это хуже.

Она встала, подошла к холодильной камере и сняла с крючка тяжёлую связку ключей. Огонёк над засовом горел красным.

— Он сменил цвет, — заметил Брэнок. — Значит, Двор вас ждёт.

— Двор меня ждал тридцать пять лет, — отрезала Мейрид. — Подождёт ещё пять минут. Девочка, держитесь за него. За инспектора. Если станет плохо, держитесь крепче. Они, может, и не люди, но он хотя бы честный.

— Я не… — начал Брэнок.

— Вы честный, — повторила Мейрид. — Это не комплимент. Это констатация.

Брэнок несколько секунд подбирал слова и в итоге выбрал: «Принято».

Мейрид отодвинула засов.

За дверью холодильной камеры не оказалось камеры. Оказалась лестница: широкая, каменная, с истёртыми ступенями и перилами, отполированными за столетия чьими-то ладонями. Из глубины пахло свежим хлебом, горячим воском и пылью старых архивов. Свет шёл снизу, золотистый, тёплый, неровный, как от сотни свечей, и чем ниже они спускались, тем явственнее становился гул голосов.

— Мы под холмом? — спросила Ниам, хотя уже знала ответ.

— Мы под всем, — сказал Брэнок. — Холм лишь крыша.

Спуск занял четырнадцать минут. Ниам считала ступени, потом сбилась, потом перестала. На сто двадцатой лестница закончилась, и они вышли в зал, от которого у неё перехватило дыхание.

Это был не зал, а целый город, спрятанный в сердце холма. Сводчатый потолок терялся в вышине, и по нему текли огоньки, похожие на светлячков. Внизу, на широкой площади, суетились существа: маленькие, как Брэнок, и ещё меньше, и высокие, тонкие, в мантиях цвета осеннего листа. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды окошек. Над каждым светилась табличка: «Окно № 1. Печати», «Окно № 9. Квитанции за прошлый век», «Окно № 14. Жалобы (в трёх экземплярах)», «Окно № 23. Если вы не знаете, куда обратиться, не обращайтесь».

К окнам тянулись очереди. Люди-фэйри стояли с папками, свитками и корзинами. Ниам заметила, что в одной корзине лежали три левых носка и клубок чьих-то зевков, свёрнутых в аккуратный моток. Рядом клерк в твидовом жилете проверял их с лупой, бормоча: «Зевок несвежий. Не принимается».

— Это… налоговая? — выдохнула Ниам.

— Это Ведомство Десятины, — поправил Брэнок. — Налоговая у нас в левом крыле, но туда вас не пустят. Сегодня вам к Казначею.

Они пересекли площадь. Фэйри расступались перед Брэноком молча, но очень внимательно: одни кланялись, другие, наоборот, отворачивались, как люди отворачиваются при виде того, кто знает про них слишком много. Ниам шла за ним и чувствовала на себе сотню взглядов, каждый из которых стоил ей по килограмму уверенности.

Резиденция Лорда-Казначея располагалась в здании, похожем на гигантскую шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную серебряными монетами. Над входом висела вывеска: «Казначейство Подгорного Двора. Вход через приёмную. В приёмной тоже налог». В приёмной сидел секретарь ростом с наперсток, выписывая квитанции на посетителей, и, когда Ниам вошла, он выписал и ей: «За вход: одна улыбка».

— Улыбка у меня сегодня одна, — сказала Ниам и попыталась улыбнуться. Секретарь принял улыбку, внёс в книгу и поставил печать. Ниам с ужасом поняла, что только что заплатила налог за собственное лицо.

Кабинет Казначея оказался круглым, высоким, с окнами, из которых открывался вид на подземную реку. За столом из чёрного ореха сидел тот, кого никто не удосужился ей описать, и Ниам вдруг поняла, почему: описывать его было бесполезно.

Тиарнан Мак-Эйд был высок, тонок и безупречно красив той красотой, от которой хочется немедленно проверить, на месте ли кошелёк. У него были серебряные волосы, очень светлые глаза и улыбка, настолько приветливая, что Ниам сразу захотелось что-нибудь ему пообещать. Она сжала в кармане гвоздь, и желание ослабло.

— Мисс О'Салливан! — Лорд-Казначей поднялся навстречу и протянул обе руки. — Какая радость. Какая честь. Не каждый день к нам приходит человек, способный прочитать Книгу Кэванов без лупы. Я лично слежу за вашей карьерой с понедельника.

— Здравствуйте, — осторожно сказала Ниам. Три раза в уме повторила: «Не благодарить, не обещать, не соглашаться».

— Садитесь, прошу. Чай? Мёд? Пирожное с лепестками? Нет? Какая жалость. А комплимент? Скажу вам откровенно: ваш почерк в акте сверки великолепен. В нём чувствуется характер.

— Статья тридцать седьмая, — сказала Ниам, не двигаясь. — Комплименты приравнены к угощению.

Тиарнан на миг застыл. Потом его лицо осветилось таким искренним удовольствием, что стало чуть страшно.

— Брэнок, мальчик мой, — произнёс он тёплым, почти отеческим голосом. — Где ты нашёл такую? Она читает кодекс лучше моих помощников.

— Она подписала три экземпляра, — сухо ответил Брэнок. — Все три прочитала.

— Прекрасно. Прекрасно. — Тиарнан сел, сложил пальцы шатром и посмотрел на Ниам с нежностью удава. — Мисс О'Салливан, я не буду ходить вокруг да около. Дело Кэванов запутанное, а проценты накопились за триста лет. Вы человек разумный. Вы же понимаете: заплатить такой долг по закону невозможно. Никто не заплатил бы. Но я готов помочь.

— Как?

— Мы можем решить всё одним росчерком пера. Простая формальность. Я прощаю долг, вы отдаёте мне какую-нибудь мелочь, чисто символически. Например, ваше имя.

В кабинете повисла тишина. Брэнок не шелохнулся. Но Ниам, стоявшая рядом, увидела, как его руки на папке стали чуть белее.

— Нет, — сказала она.

— Или слово. Всего одно обещание. Пустяк.

— Нет.

— Тень? Тень, мисс О'Салливан, вещь в хозяйстве совершенно бесполезная. Вы даже не замечаете, что она у вас есть.

Ниам вспомнила вчерашнюю тень на стене и тот самый крошечный момент опоздания. В кармане гвоздь стал теплее.

— Нет, — повторила она. — Я подумаю.

Это была ошибка. Она поняла это на последнем звуке. Брэнок не глядя поднял брови, а Тиарнан улыбнулся так нежно, что Ниам захотелось зажмуриться.

— Подумаете, — повторил он. — Прекрасно. Я запишу.

Он взял перо, которое само вылетело ему в руку, и тщательно вывел в толстой книге одну строку. Ниам прочитала её вверх ногами: «Н. О'Салливан обещала подумать. Срок: до исполнения долга».

— Это не обещание, — быстро сказала она.

— Это формулировка «я подумаю», — мягко ответил Тиарнан. — Статья пятьдесят вторая допускает толкование. Но не волнуйтесь, дорогая. Думайте на здоровье. Только помните: пока вы думаете, проценты идут.

Они вышли из Казначейства в молчании. Площадь гудела, как улей. Ниам шла рядом с Брэноком, и ей было так холодно, что даже гвоздь не помогал.

— Я не должна была…

— Не должны, — подтвердил Брэнок. — Но это не катастрофа. «Подумаю» растягивается. Вы теперь обязаны думать, но Двор не вправе торопить вас с результатом. Это, считайте, отсрочка с побочным эффектом.

— С каким?

— С эффектом присутствия, — сказал Брэнок. — Теперь Казначей будет следить за вашими размышлениями. Каждым.

Они пошли к лестнице. На середине площади Ниам вдруг остановилась.

— Он назвал вас «мальчик мой».

— Да.

— Он так всех называет?

Брэнок не ответил. Он смотрел перед собой, на ступени, ведущие наверх, и лицо его оставалось неподвижным, как документ без подписи. Но Ниам, привыкшая замечать мелкие несостыковки, увидела, что он идёт чуть медленнее, чем нужно, и каждый шаг ставит так, будто боится наступить на собственную тень.

— Следующая сверка во вторник, — сказал он наконец. — Подготовьте вопросы по процентам. Их нужно разобрать по составляющим.

— Хорошо.

— И, мисс О'Салливан. — Он остановился на нижней ступени, и впервые она услышала в его голосе что-то помимо наждака. — Не благодарите Мейрид Кэван, когда поднимемся. Она этого не любит. Просто возьмите булочку.

Наверху, в кухне, на столе действительно лежала булочка, ещё тёплая, с изюмом. Ниам взяла её, молча кивнула и откусила. Булочка оказалась лучшей из всех, что она ела в жизни, и это была самая подозрительная вещь за весь вечер.