Строка, которой не должно быть

В бухгалтерской конторе «Фицморис и Дойл» существовало негласное правило: чем скучнее клиент, тем раньше его отдают стажёру. Поэтому в понедельник, в восемь сорок утра, когда Ниам О'Салливан ещё не успела снять куртку, на её столе уже лежала папка с надписью «Пекарня Кэванов. Годовой аудит. Срочно, но не очень».

— Не очень срочно, — пояснил Роан Фицморис, проходя мимо с кофе и выражением лица человека, который делает вам одолжение размером с остров. — Просто сверьте цифры, поставьте галочки и не задавайте вопросов. Кэваны платят нам с тысяча девятьсот девяносто восьмого года, и ни разу я не слышал от них ничего, кроме «да» и «сколько».

Ниам кивнула. Она вообще много кивала, это было её главное профессиональное умение, после умения проверять итоговые строки по три раза. Ей было двадцать три года, она работала в конторе седьмой месяц и мечтала о постоянном контракте так, как другие мечтают о море: тихо, упорно и не рассчитывая, что мечта когда-нибудь заговорит с ней в ответ.

Баллиморран был городом из тех, где всё находится в пяти минутах ходьбы друг от друга, а любое событие обсуждают в течение пяти лет. Пекарня Кэванов стояла на Мельничной улице, у подножия холма Дун-Карран, на вершине которого торчала круглая куча камней и репутация. Туристам говорили, что это остатки древней крепости. Местные говорили, что это не крепость, а то, что в ней живёт, и что лучше туда не ходить в сумерки с пустыми карманами. Объяснить, зачем нужны карманы с чем-то внутри, никто не брался, но на всякий случай все носили в куртках хотя бы яблоко.

У Ниам в кармане лежал калькулятор. Этого, как выяснилось позже, оказалось достаточно.

Пекарня встретила её запахом, от которого хотелось немедленно простить всех обидчиков: тёплым, кисловатым, с нотками топлёного масла и чего-то древнего, как будто хлеб здесь пекли ещё до того, как придумали рецепты. Над дверью висела вывеска «Кэван. С 1722». За прилавком стояла женщина лет семидесяти, широкая и твёрдая, как караваи, которые она вынимала из печи голыми руками.

— Закрыто, — сказала женщина, не оборачиваясь.

— Я Ниам О'Салливан, из «Фицморис и Дойл». Мы договаривались об аудите…

— Знаю, кто вы. — Женщина обернулась, и Ниам обнаружила, что у неё очень светлые, очень сердитые глаза. — Мейрид Кэван. Книги в подсобке. Не трогайте печь, не трогайте закваску и не разговаривайте с котом.

— С котом?

— Он ничего не скажет, но вам будет неловко.

Кот сидел на мешке с мукой и смотрел на Ниам так, будто уже составил на неё акт. Ниам поспешно отвела глаза и прошла в подсобку.

Книги Кэванов хранились в трёх шкафах, и первое, что поняла Ниам, — их вели люди, которые никогда не доверяли компьютерам и очень не любили, когда кто-то заглядывает им через плечо. Последние двадцать лет были записаны шариковой ручкой, ровным, сердитым почерком Мейрид. Ещё сорок лет — чернилами, уверенной мужской рукой. А дальше пошли гроссбухи в кожаных переплётах, и чем глубже Ниам углублялась в шкаф, тем ровнее и красивее становился почерк, пока не превратился в ту самую каллиграфию, которой раньше подписывали документы, способные изменить судьбу страны.

Ниам обожала старые почерки. Это была её тайная слабость, постыдная, как любовь к дешёвым сериалам. В университете она единственная записалась на факультатив по палеографии, и профессор, добрейший человек, написал в её зачётке: «Читает так, будто умерший писарь диктует ей лично». Она тогда сочла это комплиментом.

К одиннадцати часам Ниам дошла до самого нижнего ряда. Здесь лежал гроссбух без обложки, перевязанный бечёвкой, пахнущий дымом и чем-то сладким. Она развязала узел. Страницы были исписаны чернилами цвета ржавчины, и первая запись гласила: «Лето 1722 от Рождества Господня. Колм Кэван, пекарь, принят в добрые отношения с Подгорным Двором на условиях, изложенных ниже».

Ниам моргнула.

Условия, изложенные ниже, заняли четыре страницы мелким шрифтом, и она прочла их с тем же чувством, с каким люди читают письмо, обнаружив, что оно адресовано им. Десятина хлебом: каждую пятницу, в сумерки, у задней двери, одна буханка за каждый день недели. Десятина добрым словом: не менее одного слова в неделю, произнесённого от души. Взамен: покровительство, хорошая закваска и отсутствие неприятностей, названных в договоре «известными вам обстоятельствами».

«Забавно, — подумала Ниам. — Кто-то сочинил красивую легенду для семейной истории. Ещё бы налоговой декларацией это оформить».

Она листала дальше. Колонки цифр шли ровными рядами: хлеб, слова, снова хлеб. Последние страницы заканчивались в девяносто первом году: «Падрейг Кэван отказался от выплаты. Задолженность принята к начислению». Дальше шли пустые страницы, а потом, внизу последней, в самом конце, стояла строка, от которой у Ниам похолодели пальцы:

«Долг перед Подгорным Двором. Триста лет. Проценты не списываются».

Ниам перечитала её трижды, как привыкла проверять итоги. Строка была выведена свежим, ярким, почти блестящим чёрным. Она не высохла: когда Ниам, не удержавшись, провела пальцем по краю буквы, на подушечке остался чёрный след, пахнущий не чернилами, а мокрой землёй после дождя.

— Не трогайте это.

Ниам вздрогнула. В дверях подсобки стояла Мейрид Кэван, и лицо у неё было такое, будто она только что увидела, как стажёр вскрывает сейф с атомной бомбой.

— Здесь написано…

— Знаю, что написано.

— Здесь написано, что вы должны… кому-то… за триста лет…

— Я сказала, не трогайте. — Мейрид шагнула вперёд, вырвала гроссбух у неё из рук и прижала к груди, как младенца. — Книги я вам показала, галочки поставите по годам с девяносто восьмого. Всё, что старше, вас не касается.

— Но это же ваша бухгалтерия, я обязана…

— Вы обязаны уйти.

— Миссис Кэван, если там действительно долг, любой аудитор…

— Любой аудитор, — медленно произнесла Мейрид, — будет задавать вопросы. А те, кто задаёт вопросы, рано или поздно получают ответы. И вот это, девочка, хуже, чем долг.

Ниам не была героем. Ниам была человеком, который за семь месяцев ни разу не опоздал и не потерял ни одной квитанции. Поэтому она кивнула, собрала сумку и вышла на Мельничную улицу, где моросил мелкий дождь, а над холмом клубился туман, слишком плотный для сентябрьского вечера.

Кот смотрел ей вслед из окна. Ниам могла бы поклясться, что он качал головой.

Дома, в крошечной квартире над магазином канцтоваров, она заварила чай, села за стол и вытащила блокнот. Привычка: если что-то не сходится, надо записать. Ниам вывела: «1. Долг 300 лет. 2. Чернила свежие. 3. Кто-то написал это сегодня. 4. Кто?» Подумала и приписала: «5. Почему я видела эту строку раньше?»

Она никогда не видела эту строку раньше. Она была совершенно уверена. Но почерк, которым были написаны первые страницы гроссбуха, казался ей знакомым, как лицо в толпе, которое не можешь вспомнить, и это ощущение не отпускало до самого утра.

Утро началось с дождя, второго подряд за её недолгую жизнь в Баллиморране, и с того, что на лестнице конторы не оказалось Шинейд Дойл, которая обычно приветствовала всех пятью словами и полуулыбкой. Ниам поднялась в приёмную. И остановилась.

За стойкой секретаря, там, где вчера лежал степлер и вечная записка «Верну в пятницу», теперь стояла стопка книг. А на стопке, аккуратно выпрямив спину, сидел кто-то очень маленький. Росту в нём было примерно по колено среднему человеку. Он был одет в безупречный твидовый костюм цвета болотной тины, с жилетом, часовой цепочкой и таким выражением лица, которое обычно появляется у судебных приставов в день выселения. В руках у него была папка. Ниам заметила, что на корешке серебряными буквами выведено: «О'Салливан, Н.»

Человечек поднял голову, посмотрел на неё поверх очков, достал из кармана часы, проверил время и произнёс сухим, как наждачная бумага, голосом:

— Вы опоздали на четыре минуты, мисс О'Салливан. У нас сорок дней, и я бы советовал не тратить их так расточительно.