Хозяин Порога

Туман был тёплым. Это было первое, что Эйнар отметил, и первое, что не сошлось ни с одной таблицей: при минус семи туман обязан быть холодным. Этот был тёплым, как дыхание, и пах свежим хлебом.

Он сделал десять шагов и перестал видеть собственные ботинки. Двадцать шагов, и перестал видеть вытянутую руку. На тридцатом шаге выключился налобный фонарь, и Эйнар остановился, потому что идти вслепую по азимуту, который невозможно проверить, было занятием, противоречащим его натуре.

Он достал компас. Стрелка медленно, лениво поворачивалась вокруг оси, как кошка, выбирающая место для сна.

Он достал рацию. Она шипела, и в этом шипении было что-то, похожее на шёпот.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда считаем.

Он начал считать шаги. «Один, два, три». Туман принял это с вежливым интересом. «Двадцать семь, двадцать восемь». На тридцать первом шаге число вдруг превратилось в другое слово, на сороковом ушло совсем, и Эйнар обнаружил, что говорит вслух не цифры, а имена: Фрейя, Рагнхейдюр, Сигридюр, Магнус, Хельги. Он замолчал, но имена продолжали звучать, теперь уже снаружи, из тумана, разными голосами.

— Эйнар, — сказал кто-то. Это был его собственный голос, но он звучал так, как звучал бы на пластинке: чуть выше, чуть незнакомее. — Надо идти, начнётся дождь.

Он узнал эту фразу. Сердце в груди неприятно кувыркнулось.

— Надо идти, начнётся дождь, — повторил туман голосом Эйнара на бабушкиных похоронах, ровным и сухим, как лист бумаги. Потом голосом мамы: — Хорошо. Спасибо. Потом ещё одним, женским, тихим, который он слышал только раз за последние полгода, потому что Фрейя почти не говорила: — Ты даже не посмотрел.

Он стоял неподвижно. Туман вокруг него сгущался и холодел.

«Не прячет дорогу, — вспомнил он строчку из бабушкиной тетради. — Проверяет, правда ли тебе нужно идти».

Эйнар глубоко вдохнул.

— Я иду, чтобы проверить гипотезу, — сказал он вслух.

Туман отозвался мгновенно. Температура упала ещё на несколько градусов, и воздух стал острым, как стекло. Голоса стихли.

— Нет, — сказал Эйнар. — Это неправда. Я иду, чтобы спасти сестру.

Холод немного отступил. Откуда-то издалека, из-за белой завесы, прозвучало что-то вроде вздоха. Знакомого вздоха, насмешливого, с запахом гвоздики. Голос бабушки сказал, без всякой злости: «Это правильно. Но это не причина».

«Не ту, что красиво звучит», — сказал Хельги.

Эйнар закрыл глаза. Он давно разучился делать так: просто стоять и позволять себе не знать, что ответить. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, неудобное, давно запрятанное, как незаконно хранимый прибор. Он сказал:

— Я иду, потому что она ушла, а я даже не знаю, от чего. Потому что должен был спросить, а вместо этого сказал, что будет дождь. Потому что дома стоит кресло, которое никто не двигает, и стол, на котором никто не оставляет записок. — Голос его сорвался, но он договорил. — Потому что мне страшно. Мне очень страшно, что я остался один, а я не умею быть один без чисел.

Туман вздрогнул.

Потом он начал расходиться, мягко, по краям, как занавес, который наконец решили поднять. Эйнар открыл глаза.

* * *

Он стоял на краю обрыва, но обрыва не было. Под ногами лежала плотная, утоптанная тропа, и тропа вела вниз, к долине, залитой тёплым золотым светом. Вдалеке, в чёрной воде озера, дрожали отражения огоньков. На склоне теснились крыши, крытые дёрном, из труб поднимался дым. Небо над ними было серо-сизым, как тень от облака, без звёзд, но с крошечными мерцающими точками, которые, кажется, не вполне решились стать звёздами.

А прямо перед ним, посреди тропы, стояли ворота.

Не настоящие. Два каменных столба, поросших мхом, и перекладина сверху, под которой висел фонарь. Никакой ограды не было ни справа, ни слева. Можно было обойти ворота со всех сторон. Но Эйнар почему-то знал, что этого делать нельзя, как знаешь, что нельзя пересекать порог, не вытерев ног.

Рядом с воротами стоял столик, на нём чайник и две чашки. И человек.

Человек был высок, сед, в сером пальто и сером шарфе. Шляпу он держал в руке. На лице у него было выражение вежливого ожидания, какое бывает у лучших официантов и у самых терпеливых палачей.

— Добро пожаловать, господин Торссон, — сказал он. — Вы пришли ровно в три сорок. Чай остынет к четырём, а вы, если позволите заметить, к пяти, если не зайдёте внутрь. Прошу.

Эйнар не двинулся.

— Вы знаете, как меня зовут.

— Я знаю имена всех, кто к нам приходит. Это моя обязанность. Меня зовут Гримюр Скуггасон. Я хозяин Порога. — Он налил чай в обе чашки с изяществом человека, делавшего это сотни тысяч раз. — Садитесь. Вы замёрзли.

— Я пришёл за сестрой.

— Фрейя Торсдоттир. Восемьдесят шестая ночь. Она в добром здравии, сыта, окружена заботой. — Гримюр протянул ему чашку. — Это стандартный вопрос. Все спрашивают в первую очередь именно об этом.

Эйнар взял чашку, не удержавшись. Чай был горячий, с мёдом и чем-то травяным, и ему сразу стало лучше, чего он тут же устыдился.

— Восемьдесят шестая ночь, — повторил он. — Она ушла в вторник. Сегодня пятница. Это четыре дня.

— Для вас. — Гримюр улыбнулся. — Давайте я объясню правила. Их немного, и они справедливы.

Он поставил чашку, сложил руки за спиной и заговорил размеренно, как человек, который уже много раз произносил эту речь и каждый раз немного верит в неё заново.

— Первое. Время. В долине оно не идёт, а набегает, как вода в отлив. Одни сутки наверху здесь растягиваются на три недели. Ваша сестра успела прожить три месяца, пока вы искали её четыре дня. Не волнуйтесь, это не опасно. Просто нужно помнить.

Эйнар быстро посчитал в уме. Коэффициент получался около двадцати одного.

— Второе. Имена. Каждого, кто входит, я записываю в Книгу Всех Потерянных. Это не формальность, а гостеприимство: пока вы записаны, долина знает, что вы здесь, и бережёт вас.

— Я могу её увидеть? Книгу.

— Книга открыта только хозяевам. — Он сказал это мягко и без малейшего колебания.

Эйнар отметил про себя: первая запись в графе «ограничения».

— Третье, — продолжал Гримюр, и впервые на его вежливом лице что-то дрогнуло, почти незаметно, как рябь по воде, когда в неё бросают очень маленький камень. — Дорога. Выйти из долины можно. Но дорога назад открывается лишь для одного.

— Для одного.

— Для равновесия. Туман пропускает назад столько, сколько пропустил вперёд. Вы пришли вдвоём, то есть сначала одна, потом другой, и долина должна получить залог. Один уходит, второй остаётся. — Он снова улыбнулся, и улыбка была тёплой, почти отеческой. — Не бойтесь. Тот, кто остаётся, будет счастлив. Это я могу гарантировать лично. Никто ещё не жаловался.

Эйнар поставил чашку на столик. Рука у него не дрожала. Это он тоже отметил.

— И есть срок.

Гримюр посмотрел на него с неподдельным уважением.

— Вы очень внимательны. Да. На сотую ночь страница в Книге затвердевает. После этого уйти не может никто. Это не угроза, господин Торссон. Это физика долины.

— Значит, у Фрейи осталось четырнадцать ночей.

— Четырнадцать. — Гримюр наклонил голову. — Хотя, по правде, у вас обоих.

Эйнар молчал. В голове работал привычный механизм: данные, допущения, погрешности. Четырнадцать ночей при коэффициенте двадцать один: меньше суток в мире, который он оставил. Мама, наверное, только села завтракать. Магнус, наверное, ещё не снял показания.

— Я хочу правила письменно, — сказал он.

— Правила хранятся в Книге.

— Которую нельзя читать.

— Которую читают хозяева, — повторил Гримюр. — Господин Торссон, я понимаю ваш скепсис. Вы человек точный. Я уважаю точность. Но вы пришли в место, которое устроено иначе, чем ваша метеостанция. Здесь не всё поддаётся измерению. Иногда достаточно просто доверять.

Он снова улыбнулся, и в этой улыбке Эйнар вдруг заметил кое-что неуловимое: у человека, который двести лет принимает гостей, был взгляд человека, который двести лет не выходил из комнаты. Взгляд внимательный, ласковый и абсолютно непроницаемый, как стекло в оранжерее. Он смотрел не на Эйнара, а чуть мимо, на дорогу, по которой тот пришёл, и в нём, вопреки вежливости, читалась тревога.

— Могу я идти? — спросил Эйнар.

— Разумеется. Ворота открыты. — Гримюр шагнул в сторону. — Вы найдёте сестру в доме Асты, у озера. Она знает, что вы здесь. Туман сообщил ей. — Он помолчал. — Она пока не решила, рада ли.

Эйнар шагнул под перекладину. Фонарь над его головой качнулся, хотя ветра не было, и на мгновение окатил его тёплым светом, в котором плавали пылинки, похожие на крошечных светлячков.

Он спускался по тропе вниз, и под ногами скрипел не снег, а мелкий гравий. За спиной не было ни ворот, ни столика, ни человека: он не оборачивался, но знал это. В кармане лежала бабушкина тетрадь, и строчку из неё он помнил уже наизусть. «Тор там не был. Страницу не закрыли».

Впереди горели окна. Много окон, сотни маленьких золотых огней, и в каждом было чьё-то ожидание. Эйнар шёл между ними, и ему казалось, что на него смотрят все разом: тихо, без любопытства, как смотрят на того, кого давно знают.

Он начал считать шаги. И впервые в жизни сбился со счёта.