Дом, где помнят

Лучшее место, чтобы спрятаться в Бидду, находилось на чердаке булочной. Там пахло тёплой мукой, сухим укропом и чем-то неуловимо праздничным, как в доме, где вчера был день рождения, а сегодня все ещё не разошлись. Фрейя устроилась на мешке с зерном, подтянула колени к груди и стала смотреть в круглое окошко, из которого было видно почти всю главную улицу.

— Он идёт вдоль озера, — доложил Лампа.

Он сидел на балке под самой крышей и вёл репортаж с тем благоговейным выражением, с каким дикторы сообщают о посадке космонавтов.

— Остановился. Присел. Достал шнурок, у шнурка на конце гайка. Спускает шнурок в колодец. Считает. Вынул. Записывает в тетрадку. — Лампа вытянул шею. — Он измерил глубину колодца, фрёкен Фрейя. Колодца, из которого мы пьём уже сто сорок лет, и никто не удосужился узнать, сколько в нём метров.

— Одиннадцать, — сказала Фрейя.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю.

Она видела брата отсюда. Он был невозможно, оскорбительно узнаваем: высокий, угловатый, в оранжевой куртке, которую ему подарили на работе и которую он носил, потому что не умел отказываться от полезных вещей. Из-под капюшона торчал нос. В руках, в перчатках, был блокнот, и он записывал в него что-то, и лицо у него при этом было такое сосредоточенное, будто он пытался вычислить, на каком расстоянии от него находится смысл жизни.

Фрейя почувствовала, как внутри у неё поднимается что-то колючее и тёплое, и никак не могла решить, что именно.

Ей хотелось подбежать, ударить его в грудь кулаком и сказать: ты хоть раз слышал, что я тебе говорю, когда молчу? И одновременно ей хотелось, чтобы он обнял её и ничего не говорил.

Но он ничего не умел. Ни обнять, ни сказать. Он умел измерять глубину колодцев.

— Теперь он идёт к дому Асты, — продолжал Лампа. — Стучит. Очень вежливо. Три раза, с интервалом. Как будто это протокол.

— Это и есть протокол.

— Аста открыла. Они разговаривают. Аста смотрит на него так, как смотрит на всех новичков: оценивает, годится ли он для общественных работ.

— Лампа.

— Да?

— Если он спросит обо мне…

— Лампа ничего не скажет, — оскорблённо заявил Лампа. — Лампа — это должность. А должность умеет хранить тайны. Например, я никому не рассказывал, что вы ночью разговариваете сами с собой.

— Я ни с кем…

— Именно это я и имею в виду.

Фрейя зарылась лицом в колени. Внизу печь булочной тихо ухала, и этот звук был знакомым, домашним, как дыхание большого доброго зверя.

Она пришла в долину не для того, чтобы прятаться от брата. Но пока ей больше ничего не приходило в голову.

* * *

Она выскользнула из булочной через заднюю дверь, свернула в переулок и почти сразу столкнулась с Гримюром Скуггасоном.

— Фрёкен Фрейя. — Он приподнял шляпу, и в его взгляде не было ни удивления, ни упрёка. — Вы бледны. Позвольте предложить вам что-то лучше чая.

— Я…

— Я вижу, что вы взволнованы. Это естественно. Появление родственника всегда меняет чувства, даже у тех, кто пришёл сюда за покоем. — Он вежливо взял её под локоть. — Вы позволите? Я хочу показать вам кое-что. Для этого вам потребуется всего несколько минут.

Она пошла. Не потому, что хотела, а потому, что рядом с Гримюром у неё всегда возникало странное чувство: словно кто-то поправил на ней воротник, и стало легче дышать.

Он провёл её по узкой улице к башенке, той самой, под которой находилась кладовая потерянных вещей. Но на этот раз они поднялись выше. По винтовой лестнице, мимо витража, на котором сквозь стёкла лежало тёплое золото, на самый верх, в круглую комнату без окон. Её освещали сотни свечей, расставленных по подоконникам, полкам и даже по полу, так что комната казалась внутренностью огромного фонаря.

В центре на подставке из тёмного дерева лежала Книга.

Фрейя ожидала чего-то огромного и зловещего, обитого железом. Но Книга оказалась просто очень большой, в потёртом сером переплёте, похожем на рабочий журнал старого бухгалтера. Страницы были тонкие, прозрачные, как луковая шелуха, и казалось, что они слегка дышат.

— Книга Всех Потерянных, — сказал Гримюр с тихой гордостью. — Здесь записан каждый, кто пришёл. Каждый, кого ждут. Каждая нить, которая связывает одного с другим. Читать её можно только хозяевам, но для вас, фрёкен Фрейя, я сделаю исключение. Вы заслужили.

— Почему?

— Потому что вы ни разу не попросили, — сказал он просто.

Он открыл Книгу на середине. Страницы зашелестели. Каждая была исписана мелким чётким почерком, и между строк тянулись тонкие серебристые линии, вроде паутинки, соединяющие имена. Фрейя наклонилась. «Ньял Эйриксон. Прибыл в год такой-то. Ждёт: жену. Эхо: присутствует». «Асгерд Ольсдоттир. Ждёт: сына». «Бьярки Хаукссон. Восемь лет. Ждёт: отца».

Её сердце вдруг споткнулось.

— Это страницы живых?

— Это страницы ждущих. Живых, эхо, давно ушедших. Долина не различает. Для неё важно только одно: что кто-то держит в сердце кого-то. — Гримюр перевернул лист. — Вот.

На странице стояло: «Сигридюр Хьяльмарсдоттир». Над именем светилась тонкая серебряная нить, уходящая вниз, к имени, которое Фрейя узнала мгновенно: «Фрейя Торсдоттир».

Под именем бабушки было очень мало записей. Несколько слов, и на этом страница обрывалась, как разговор, который собеседник не захотел продолжать.

«Ждёт: внучку. Хотела бы, чтобы та осталась.»

Фрейя прижала ладонь ко рту.

— Она так и сказала? — прошептала она. — Это её слова?

— Эхо передаёт то, что осталось в воздухе. — Гримюр произнёс это очень мягко. — Мне жаль, если слова причиняют боль. Но я не вправе скрывать правду от тех, кого принимаю. Ваша бабушка не хотела, чтобы вы уходили. Ни в тот день, ни теперь.

Фрейя долго смотрела на строчку. Чернила на ней, ей показалось, были чуть влажными, но она слишком устала, чтобы задуматься об этом. Внутри всё было тяжёлым, как мокрая шерсть.

Бабушка Сигга при жизни ни разу не сказала ей «останься». Она говорила «поешь», «закрой окно», «ну и что?», и «чайник сам себя не пожалеет». Но вдруг после смерти, думала Фрейя, люди говорят то, чего не успели? Вдруг где-то там, в воздухе, осталась самая важная фраза, которую просто никто не расслышал?

— Господин Скуггасон, — сказала она хрипло, — мой брат хочет меня забрать.

— Он имеет на это право.

— Но я не хочу.

— Вы тоже имеете право. — Гримюр опустил глаза на Книгу, и Фрейя вдруг заметила, что пальцы его, лежащие на краю страницы, слегка подрагивают, как у человека, держащего в руках что-то слишком хрупкое. — Видите ли, фрёкен, здесь существует правило. Вам, кажется, ещё не рассказывали. Дорога назад открыта лишь для одного. Если ваш брат захочет увести вас, ему придётся остаться вместо вас. Или вам вместо него. — Он поднял глаза. — Я никогда не вмешиваюсь в семейные решения. Но если бы вы спросили у меня совета, я бы сказал: подумайте, прежде чем принимать чью-то жертву. Он человек без привычки к чувствам. Он будет несчастен здесь.

— А я?

— Вы уже счастливы, — улыбнулся Гримюр. — Вы же сами это чувствуете.

Фрейя хотела возразить. Но он был так спокоен, так внимателен, и Книга под его рукой тихо дышала, и бабушкина нить светилась ровным, ласковым светом. Она кивнула, скорее чтобы закончить разговор, чем соглашаясь.

* * *

Когда они спустились, на улице уже стемнело. Золотые огоньки в окнах горели ярче обычного, словно вся долина затаила дыхание. Гримюр проводил её до перекрёстка, раскланялся, снял шляпу и ушёл в сторону Порога, неспешно, как человек, которому больше нечего делать, кроме как ждать.

Фрейя долго стояла одна.

Потом, не отдавая себе отчёта, пошла в Дом на краю. Бабушка сидела в кресле и вязала носок. Без пятки, как всегда.

— Бабушка, — сказала Фрейя, садясь на скамеечку. — Ты хотела, чтобы я осталась?

Спицы щёлкали.

— Чайник сам себя не пожалеет, — ответило эхо.

Фрейя засмеялась, и смех вышел сухим и неровным.

— Это не ответ, — сказала она.

— Налей, — сказало эхо.

Фрейя налила. Они сидели рядом, и тишина между ними была тёплой, плотной и абсолютно бессмысленной. Она думала о том, что Книга не могла врать. Не могла. Какая причина у долины лгать человеку, который и так слишком устал, чтобы слушать?

Из окна Дома на краю было видно озеро. Там, у самой воды, на камне сидела тонкая фигура в оранжевой куртке и смотрела на отражения огней. Он сидел неподвижно, как прибор, который забыли выключить, и его силуэт был таким одиноким, что у Фрейи сжалось сердце.

— Я не могу, — сказала она вслух. — Не сегодня.

Она вернулась к блокноту и нарисовала окно. Окно, которое светилось само по себе, одним тихим жёлтым пятном, и под ним, внизу, едва намеченную, очень маленькую фигуру на берегу. Рисунок получился неожиданно хорошим. И Фрейя не стала его закрашивать.