Ночь на Златой уличке

Лангер ударил в начале мая, и ударил так, как умеют только те, кому никогда не приходилось махать мечом: бумагой.

В тот вечер Кралика вызвали на Град. Ульрих Пфеффер явился в мастерскую с поклоном и приглашением на ужин от господина хранителя чудес, «в знак давней дружбы и в надежде на примирение». Отказаться было невозможно: приглашение стояло под императорским орлом. Кралик посмотрел на Матея долгим взглядом, молча надел чистый кафтан и ушёл.

Матей остался один с ночной работой. Анежка принесла ему ужин, остывшую похлёбку и хлеб, и села в углу на низкую скамью, с серой тетрадью на коленях. Каждый вечер она читала ему вслух имена: свои, Витековы, мамины. «Ярмила. Мама, невысокая, в платке. Умерла, когда мне было шесть». Матей слушал, закрыв глаза, как слушают музыку, которую когда-то знали наизусть.

Он не услышал шагов на улице. Услышали камни.

Они зашептали разом, как стая испуганных птиц. «Идут, идут, идут». Мостовая Златой улички дрожала от сапог. Матей вскочил. В мастерскую уже стучали, а точнее, колотили в дверь кулаком в латной перчатке.

— Именем его императорского величества! Откройте!

Анежка вскочила. Лицо у неё стало белым, как мел.

— Это они, — сказала она тихо.

Матей открыл. В дверях стоял офицер в стальном нагруднике, за ним шестеро стражников, а позади, в свете факелов, Пфеффер с большим свитком. Секретарь не улыбался. Он держал свиток, как держат оружие, и голос его был ровным, будто он читал список покупок.

— «По указу его императорского величества Рудольфа, императора Священной Римской империи, короля Богемии и Венгрии… В связи с нарушением императорской привилегии на чудеса, а также с подозрением в чародействе без дозволения… Все предметы и документы, находящиеся в мастерской алхимика Ярослава Кралика, подлежат описи и изъятию. Подмастерье Матей Вондра, поскольку его договор числится собственностью императорской Кунсткамеры, подлежит задержанию для дознания».

— Каким договором? — спросил Матей.

— Тем самым, — вежливо сказал Пфеффер. — Господин Лангер, как хранитель, заявил права на запись, сделанную без его ведома. Двор признал их обоснованными. Всё, разумеется, ради вашей безопасности.

Они не применяли силу. В этом и состояла вся хитрость. Стражники расступились, пропуская офицера в мастерскую, и принялись методично, с бумагой и пером, перечислять предметы: колбы, горн, змеевики, десять книг, письменный прибор. Каждую вещь записывали, пронумеровывали, наклеивали ярлык. Через час вся мастерская была размечена, как тушка на рынке.

Матей стоял у стены и считал в уме. Пергамент с договором. Копия Кралика. Тетрадь. Серая тетрадь с именами. Всё лежало на столе, под книгой, и у него оставалось в лучшем случае несколько минут.

Он закрыл глаза и попросил.

Не словами. Он научился этому за три месяца: просить так, как просят друга, не вслух, а изнутри, тем самым местом, где раньше жило имя матери. Он обратился к стене за столом. К старой кладке, помнившей триста зим. Стена вздохнула. Кирпичи тихо сдвинулись, как сдвигаются плечи в толпе, и в кладке открылась узкая тёмная ниша ровно по размеру пергамента.

Он двигался так быстро, как не двигался никогда в жизни. Пока офицер диктовал писарю список колб, Матей смахнул со стола три листа и тетрадь, прикрывшись спиной, вложил в нишу, и стена тут же сомкнулась. Кирпичи встали на место, ровные, шероховатые, как будто всегда стояли так.

Но оставалась Анежка.

Он видел, как офицер уже поворачивается к скамье, где она сидела, прижавшись к стене. Матей не успел сказать ей ни слова. Он только поднял руку, и камни под её ногами ответили, мягко приняв её в себя, как вода принимает стебель. Пол дрогнул, скамья осела, и в следующее мгновение на этом месте не было никого. Только тень от лампы на стене.

— Что там? — спросил офицер.

— Ничего, господин, — сказал Матей. — Скамья расшаталась.

Офицер скользнул по нему взглядом и отвернулся.

Он провёл рукой по лбу. Руки были ледяными. Что-то стремительно уходило: он чувствовал это, как чувствуют, что вода уходит из ванны. Он попытался вспомнить имя девочки, которая только что сидела на скамье. Девочка. Тоненькая, с косой. Он знал её… знал её лучше всех на свете.

Её имя было где-то рядом. Он потянулся, как тянутся за словом на кончике языка, и нащупал пустоту. Гладкое, тёплое ничто.

— Кто здесь жил? — спросил кто-то из стражников, поднимая с пола ленту, выпавшую из косы.

— Не знаю, — сказал Матей. — Я не знаю.

И в этот миг испугался так, как не пугался никогда. Не потому, что имя исчезло. Потому что вместе с ним исчезло ощущение потери. Он знал, что должен волноваться, но не мог вспомнить, о чём.

Лента в руке стражника была красной. Он смотрел на неё и думал только, что где-то видел такую же.

Опись закончилась к полуночи. Мастерскую опечатали сургучом. Офицер объявил, что подмастерье свободен, пока идёт дознание, но «не должен покидать Златую уличку», и удалился со своими людьми. Пфеффер задержался у двери.

— Господин Вондра, — сказал он негромко. — Мне поручено передать, что предложение господина Лангера остаётся в силе. До Михайлова дня. После срок истекает, и тогда его величество получит иное объяснение.

— Какое?

— Что вы похитили чужое. Знаете, что ждёт за такое?

Он поклонился и вышел.

Матей остался один. Тишина стояла такая, будто никого и не было. Он подошёл к столу, потрогал ярлык с номером на ступке и вдруг заметил: в углу, рядом с перевёрнутой скамьёй, из пола торчит край платья.

Он опустился на колени и коснулся его. Камень под ладонью дрогнул, потеплел, и из пола, медленно, как из воды, поднялась Анежка. Растрёпанная, бледная, с широко раскрытыми глазами. Она вдохнула, как вдыхает человек, вынырнувший с глубины.

— Матей? — Голос у неё дрожал. — Ты…

Он смотрел на неё и не знал, кто это.

Она увидела. Он не успел ничего скрыть, потому что слишком устал для притворства: она увидела в его лице вежливую, растерянную пустоту, с которой смотрят на незнакомку на улице. И замерла.

— Нет, — прошептала она. — Нет, не надо, пожалуйста, не…

Она схватила его за руки, и тут он увидел на её запястье знакомый шрам, тонкий, белый, оставшийся после падения с яблони, когда ей было восемь. Он помнил это. Помнил, как нёс её домой, как она не плакала, а только кусала губы, чтобы не дать ему испугаться.

— Анежка, — сказал он.

Это было как удар. Имя вернулось, целое, тёплое, и вместе с ним хлынуло всё: боль, страх, любовь. Он обнял её так крепко, что она ойкнула.

— Прости, — сказал он. — Прости, прости.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю. — Она не плакала. Она гладила его по спине маленькими твёрдыми ладонями. — Ты вспомнил. Это главное.

Он не стал говорить ей, что вспомнил не сам: имя вернулось вместе со шрамом, потому что тело помнит дольше головы. И что в следующий раз, возможно, не вернётся.

Он понимал это совершенно ясно. Седая прядь расползлась уже по всему виску. В зеркале на стене, затянутом пылью, смотрел усталый человек, которому можно было дать сорок. Магия исчерпала его, как мех, из которого выпустили воздух. До Михайлова дня оставалось четыре месяца, и он знал, что столько у него нет.

— Утром, — сказал он, отпуская сестру. — Утром я иду к императору.