Договор без мелкого шрифта

Они читали договор до рассвета, и Кралик впервые за сорок лет читал его не один.

Пергамент, подписанный Матеем, лежал между ними на столе, прижатый по углам четырьмя тяжёлыми камнями. Рядом лежала другая бумага, потёртая, с бурыми пятнами на сгибах: копия, которую Кралик когда-то украл из бумаг Лангера и переписывал по ночам. Он принёс её из тайника под половицей и положил рядом без единого слова, как кладут на стол последнюю монету.

Матей читал вслух. Он читал медленно, с запинками, проговаривая латинские обороты и подолгу застревая на чешских закорючках. Свеча выхватывала из темноты его лицо, усталое, с седой прядью и тонкими лучиками у глаз. Кралик следил за ним и ловил себя на странном чувстве: словно он смотрит на себя, но на себя, которому ещё можно что-то объяснить.

— «Подписавший, именуемый Должником, обязуется передавать Хранителю годы своей жизни в обмен на дары, перечисленные ниже, — читал Матей. — Количество годов устанавливается по взаимному согласию. Годы изымаются из числа тех, что наполнены событиями, ибо пустые годы не имеют веса».

— Это я знаю, — сказал Кралик. — Дальше.

— «Подписавший не вправе требовать возврата. Хранитель вносит запись о каждом годе в Книгу, именуемую Книгой годов, где значится имя Должника, число изъятых лет, дата и… — он запнулся. — Печать».

— Книга годов, — повторил Кралик. — Вот она. Вот то, чего я не мог найти сорок лет.

— Что это?

— Книга, в которой записаны все. Каждый, кто когда-либо подписывал такой договор. Я знал, что она существует, но не знал, где. Теперь знаю. — Он помолчал. — Ты видел её вчера. Не саму, а то, что она делает. Склянки на полках. Она питает их.

Матей поднял глаза.

— Годы, которые отдаёт каждый из нас, не пропадают. Они переходят в запись, а запись превращается в склянку. Лангер берёт из них, когда хочет. Не слишком много, чтобы не заметили, но достаточно, чтобы держать себя в тридцати пяти.

— Он живёт нашей жизнью.

— Он живёт чужими жизнями. Нашей, твоей, моей, сотен других. Я не знаю, сколько их, но, судя по полкам, много.

— Но подписывал я с вами, — сказал Матей. — Не с ним.

— Рука мастера только проводит перо, — ответил Кралик. — Договор принадлежит Книге, а не человеку. Такие, как я, нужны Лангеру, чтобы находить тех, кто готов подписать. Он не требовал этого от меня прямо. Он просто отсрочил мой счёт и каждый раз, когда я приводил кого-то, отодвигал срок. Я не горжусь этим. Ты первый, кого я привёл.

— Первый? За сорок лет?

— Я долго отказывался. Это не делает меня лучше.

Матей молчал. Потом снова склонился над пергаментом и стал читать дальше, быстрее, как человек, который решил не останавливаться.

Они нашли строку около четырёх утра. Она стояла на обороте, внизу, мелким, почти небрежным почерком, так, как пишут на полях: «Договор расторгается, ежели один из подписавших отдаст свои годы за другого. Добровольно. В ясной памяти. В присутствии свидетеля, равного хранителю по власти. И в этом случае договор объявляется выплаченным, а Книга обязана вернуть изъятое».

Кралик перечитал её три раза.

— «В присутствии свидетеля», — сказал он. — Этого нет в моей копии.

— Может, вы пропустили?

— Нет. В моей копии условие стоит без свидетеля. Это добавили позже, и, видимо, не мне. — Он потёр переносицу. — Лангер дописывал договоры. Каждый, кто подписал, получал свой экземпляр, но Книга хранит оригинал. И в оригинале условия строже.

— То есть выкупить не получится, — медленно сказал Матей. — Лангер никогда не позволит свидетелю прийти.

— Не позволит. Но он не может запретить, если свидетель придёт сам. Ему нужен тот, кто равен по власти. Не слуга, не судья, не епископ. — Кралик посмотрел на окно, где за занавеской мерцал далёкий огонёк на башне Града. — Только один человек в Богемии стоит выше Лангера.

— Император.

— Рудольф ценит чудеса, но не терпит обмана. Если он увидит Книгу, если увидит, что его хранитель больше четверти века питался жизнями его подданных, а не просто собирал редкости, он не простит. Лангер превратил его двор в лавку, где торгуют годами. Император, при всех своих странностях, не любит, когда его делают дураком.

— Как мы заставим его прийти?

— Мы не заставим. Мы приведём. Но сначала нужно достать Книгу, или хотя бы страницу. Доказательство, которое нельзя будет ни оспорить, ни спрятать.

Матей откинулся на спинку стула.

— Значит, придётся идти в Кунсткамеру.

— Придётся.

— Одним нам не справиться.

— Я знаю.

Они замолчали. Где-то за стеной тикали часы, которых Кралик никогда не заводил: они шли сами, по-стариковски, мерно, как дыхание.

— Я хотел бы привести двоих, — сказал Матей наконец. — Они должны знать. Я не могу больше врать им.

Кралик хотел возразить. Он собирался сказать, что чем меньше людей знает, тем безопаснее. Но вспомнил Мариану, как она стояла посреди рынка с опущенной рукой, и понял: он сорок лет хранил тайну в одиночку, и вот чем это кончилось.

— Приводи, — сказал он.

Они пришли вечером. Витек Громада, шумный и растерянный, с руками, ещё чёрными от стеклянной пыли, и Анежка, худенькая, румяная, с косой через плечо и взглядом, который не уступал мастеру. Она вошла в мастерскую, как входят в чужой дом, где собираются сказать неприятную правду, и остановилась у двери.

Матей рассказал им всё. Не краткое изложение, а всё: про камень, про годы, про лицо матери, про склянки на полках. Он говорил ровно, глядя в стол, и только когда дошёл до слов «я забыл лицо мамы», голос дрогнул.

Анежка не плакала. Она слушала, сжав кулаки, и когда брат замолчал, сказала:

— Значит, я жива из-за этого.

— Да.

— Из-за того, что ты забываешь.

— Анежка…

— Нет. Не надо. — Она подошла к столу, взяла серую тетрадь, которую он вчера принёс, и раскрыла на первой странице. — Что ты уже записал?

— Имена. Твоё. Витека. Маму…

— Хорошо. Я буду читать тебе их по утрам. Каждое утро. Если ты что-то забудешь, я напомню. Не потому, что мне стыдно. Потому что ты мой брат, и я не позволю тебе исчезнуть.

Кралик смотрел на эту худенькую упрямую девочку и чувствовал, как внутри что-то, давно окаменевшее, трескается, тихо и безболезненно.

Витек опомнился последним.

— Подождите, — сказал он. — Вы говорите, что нужно попасть в императорскую Кунсткамеру?

— Да, — ответил Матей.

— И достать книгу.

— Или страницу.

Витек почесал затылок, оставив на лбу чёрную полосу.

— Мой мастер делает стекло для императорского двора. Колбы, кубки, шары для той самой Кунсткамеры. Раз в месяц мы возим туда заказы. Я один из тех, кто носит ящики. Меня пускают в залы, потому что никто не обращает внимания на подмастерье со стеклом.

Они переглянулись. Никто не произнёс вслух то, что подумал каждый.

— Это опасно, — сказал Кралик.

— Это стекло, — возразил Витек. — Я знаю, как нести его так, чтобы никто не заглянул внутрь.

Кралик долго смотрел на него. Потом достал тетрадь и, пока молодые обсуждали детали, сделал запись, мелким чётким почерком: «Сегодня у меня появились союзники. Не знаю, что с ними делать. Знаю одно: впервые за сорок лет мне не страшно».

Он перечитал строку и не понял, правда ли это. Но вычёркивать не стал.