Тихая плата

Матей бежал вниз по склону Града и пытался вспомнить лицо матери.

Он делал это не от тоски. Он делал это, как человек, споткнувшийся на лестнице, хватается за перила: чтобы убедиться, что опора ещё существует. Мама. Тёплые руки, хриплый голос, запах хлеба и золы. Он помнил, что она была невысокой. Что носила платок. Что умерла, когда Анежке было шесть, а ему двенадцать, и что на похоронах шёл дождь.

Лица не было.

Он остановился посреди улицы, и прохожие обтекали его, как вода камень. Он закрыл глаза и принялся перебирать: нос, глаза, брови, линия подбородка. Ничего. В памяти стояла гладкая пустая овальная форма, чуть светлее окружающей тьмы, с едва угадывающимися пятнами там, где должны были быть глаза. Он ждал, что оно вернётся, как возвращается забытое слово, если перестать на нём настаивать. Оно не возвращалось.

Он стоял, пока прохожий не толкнул его плечом, а потом побежал дальше, быстрее прежнего, потому что бег был единственным, что мешало ему закричать.

В мастерскую он ворвался так, что дверь ударилась о стену. Кралик стоял на нижней ступеньке лестницы, уже спустившийся, будто ждал. В руках у него была толстая тетрадь в потёртой коже.

— Склянка, — сказал Матей, задыхаясь. — «Я. К.». Третья полка слева. Там ваши годы?

Кралик помолчал.

— Ты был у Лангера.

— Отвечайте.

— Да, — сказал Кралик. — Скорее всего, там мои. Те, что у него. Те, что я отдал ему сорок лет назад, и те, что он взял потом.

— Вы мне не сказали.

— Нет.

— Вы подписали такой же договор. С самого начала. Вы знали, что происходит.

— Знал.

— И вы дали мне подписать! — Голос сорвался, Матей услышал это и разозлился ещё больше. — Вы сказали «год за год», вы сказали «подожди», а сами знали, что я не подожду! Вы три недели смотрели, как я забываю собственную мать, и ничего не…

— Я сказал «нет», — перебил его Кралик тихо. — Когда ты пришёл в первый раз. Я сказал «нет», и ты настоял. Я не горжусь тем, что подписал снова. Но я не лгал тебе. Я сказал, что магия берёт плату. Я сказал, что платишь ты не годами. Ты не поверил. Ты никогда не слушал.

— Вы сказали это так, что я не мог понять!

— А как нужно было сказать? — спросил Кралик, и в голосе его не было ни оправдания, ни злости, только та глубокая усталость, от которой Матею вдруг стало не по себе. — «Ты потеряешь лицо матери»? Ты бы поверил? Ты, двадцатилетний, с сестрой, умирающей на кровати? Ты подписал бы всё, что угодно. Я тоже подписал.

Он протянул тетрадь.

— Прочти. Это единственное, что я могу тебе дать честно. Всё, что я потерял, записано здесь. Каждый год.

Матей хотел отказаться. Хотел швырнуть тетрадь на пол и уйти. Но руки сами взяли её.

Бумага была желтоватой и мягкой, как кожа. Он раскрыл её наугад, ближе к середине, и прочёл: «Март 1574. Утрачен вкус яблок. Не критично». «Октябрь 1577. Забыл дорогу к дому, где родился. Спрашивал у прохожих. Они решили, что пьян». «Июнь 1581. Забыл, как звучит мой собственный смех. Записал: он был». «Апрель 1590. Не узнал в зеркале себя. Подумал, что кто-то стоит за спиной. Оглянулся. Никого».

Он листал дальше. Страницы мелькали, плотные, исписанные ровным почерком, сухим, как отчёт. И каждая строчка была как гвоздь. Матей читал и не мог остановиться, пока не дошёл до самой первой страницы и не увидел то, что Кралик написал для самого себя, чтобы начинать каждое утро: «Меня зовут Ярослав Кралик».

Он поднял глаза. Мастер стоял неподвижно, сцепив руки за спиной.

— Вы каждый день это читаете?

— Каждый.

— Чтобы помнить, кто вы.

— Чтобы знать, что я ещё помню, — поправил Кралик. — Это разные вещи. Ты поймёшь, когда придёт время.

Матей сел. Прямо на пол, на холодные доски, обхватив тетрадь. Злость ушла внезапно, как уходит жар, оставив после себя пустоту, в которой плавало только одно слово. Мама. Он попытался представить её лицо, и оно снова не появилось, но на этот раз он не испугался. Он просто сидел и смотрел в ту пустоту, как смотрят в окно, за которым был сад.

— Вы искали преемника, — сказал он наконец.

— Да.

— Меня.

Кралик кивнул.

— Сначала да. Двадцать лет я искал того, кто сможет выкупить договор: человека с цельной памятью, который согласится отдать свои годы добровольно. Я ходил по мастерским, учил юношей, смотрел, у кого в глазах голод, а у кого мера. Нашёл одного. Ты пришёл сам, и я подумал: вот он. Не потому что ты глуп. Потому что ты жаден до чуда, а такие, как ты, часто готовы платить за него любой ценой.

— Вы собирались использовать меня.

— Собирался. Но не смог. — Кралик впервые за разговор отвёл взгляд. — Первый раз я понял это, когда увидел, как ты зажёг очаг. Ты улыбался, Матей. Я не улыбался с тысяча пятьсот семьдесят восьмого года. Потом я увидел седую прядь. И понял, что готов закончить счёт один, если надо.

— А Лангер?

Кралик помолчал.

— Что он тебе предложил?

— Выкупить мой договор. Взять к себе. Вылечить Анежку. Оставить мне всё, что у меня есть.

— И ты отказался.

— Я не знаю, — признался Матей. — Я сказал, что подумаю.

— Это правильно. Лангер не лжёт. Он никогда не лжёт, в этом его сила. Он выкупит твой договор, потому что в его книге всё записано. И ты получишь всё, что он обещает. Но он оставит тебя навсегда. Не слугой. Склянкой на полке: нужной, красивой, редкой.

Матей вспомнил отражение в стекле. Своё лицо, искажённое, в сотне склянок.

— Я хочу знать всё, — сказал он. — Что в договоре. Что на самом деле нужно, чтобы выбраться. Не тайком, не по кускам.

— Всё, что я знаю…

— Не «знаю». Читать. Вместе. Буква за буквой.

Кралик смотрел на него долго. Потом медленно, как человек, снимающий тяжёлый плащ, кивнул.

— Хорошо. Но тебе придётся взять на себя часть ответственности. Если мы найдём выход, ты можешь решить, что не готов его пройти. Но если не найдём, ты потеряешь ещё больше. И я не смогу остановить тебя дважды.

— Я знаю, — сказал Матей.

Это была неправда. Но он сказал это ровным, спокойным голосом, и, к его собственному удивлению, внутри что-то встало на место. Он больше не прятался. Не от себя, не от Кралика, не от Анежки, которая сегодня утром улыбнулась ему с порога и сказала: «Ты стал похож на отца».

Он нахмурился. Отца он помнил хуже, чем мать, и даже расплывчатая тень не складывалась в образ. Но слова она сказала странные. Отец ушёл, когда ему было шесть. Откуда Анежка могла знать, как он выглядел?

Мысль мелькнула и исчезла, как тень рыбы в мутной воде.

— Завтра, — сказал Кралик. — Сегодня ты устал. Иди домой. Поговори с сестрой. И, Матей…

— Да?

— Перепиши имена. Не на руке. На бумаге, в тетради. И читай каждое утро, как я. Это не спасёт. Но поможет не потеряться.

Он протянул ему чистую тетрадь, тонкую, в серой обложке. Матей взял её. Руки у него больше не дрожали.